Кугельмас, профессор классической литературы в Сити-колледж, был несчастлив во втором браке. Дафна Кугельмас оказалась плебейкой. Вдобавок у него было два олуха от первой жены, Фло, и он сидел по уши в алиментах и хлопотах о потомках. — Откуда я знал, что так повернётся? — как-то раз жаловался Кугельмас своему психотерапевту. — Дафна давала мне слово. Кто же подозревал, что однажды она сорвётся с катушек и раздуется, как дирижабль? Потом, у нее водились деньжата, что само по себе ещё не основание для женитьбы, но и не может повредить толковому человеку. Вы меня понимаете? Кугельмас был лыс и мохнат, как медведь, но у него была душа. — Мне нужна другая женщина. Мне нужен роман. Возможно, по мне не скажешь, но я человек, которому необходима романтика. Мне нужны нежные чувства, мне нужен флирт. Я не становлюсь моложе и, пока не поздно, хочу заниматься любовью в Венеции, острить за ломберным столом и обмениваться робкими взглядами над красным вином при свечах. Вы слушаете? Доктор Мандель повернулся в кресле и сказал: — Роман ничего не решит. Не будьте наивны. Ваши проблемы значительно глубже. — Само собой, я не намерен терять голову, — продолжал Кугельмас. — Второго развода я не потяну. Дафна выпьет из меня последние соки. — Мистер Кугельмас... — Но Сити-колледж исключается, потому что Дафна тоже там работает. Не то чтоб у нас на кафедре кто-то поражал воображение, но среди студенток, знаете... — Мистер Кугельмас... — Помогите мне. Прошлой ночью я видел сон. Я скакал по лужайке с корзинкой для пикника в руках, и на корзинке было написано «Варианты». И я увидел, что в корзинке дыра. — Мистер Кугельмас, худшее, что вы можете предпринять, это начать действовать. Постарайтесь просто описать свои переживания, и мы вместе подвергнем их анализу. Вы достаточно опытный пациент, чтобы не рассчитывать на моментальное улучшение. В конце концов, я ведь психоаналитик, а не волшебник. — В таком случае мне, вероятно, нужен волшебник, — сказал Кугельмас, вставая с кресла. И на этом прервал курс психотерапии. Недели через две, когда Кугельмасы, как старая мебель, пылились дома, зазвонил телефон. — Я возьму, — сказал Кугельмас. — Слушаю. — Кугельмас? — спросил голос. — Кугельмас, это Перский. — Кто? — Перский. Мне что, представиться Великий Перский? — Простите? — Я слышал, вы по всему городу ищете волшебника. Хотите внести чуть-чуть экзотики в свою жизнь? Так или нет? — Ш-ш-ш, — прошипел Кугельмас. — Не вешайте трубку. Откуда вы говорите, Перский? На другой день пополудни Кугельмас одолел три лестничных марша в обветшалом доме в бедном квартале Бруклина. Вглядываясь во мрак коридора, он нашел нужную дверь и позвонил. Я еще пожалею об этом, сказал он себе. Через мгновенье его приветствовал невысокий худой человек, словно вылепленный из воска. — Вы и есть Великий Перский? — спросил Кугельмас. — Перский Великий. Хотите чаю? — Нет. Хочу романтики. Хочу музыки. Хочу любви и красоты. — А чаю не хотите? Удивительно. Хорошо, садитесь. Перский удалился, и Кугельмас услышал за спиной звуки передвигаемых ящиков и мебели. Потом Перский вернулся, катя перед собой большой предмет на скрипучих колёсиках. Он убрал несколько старых шёлковых носовых платков, лежавших сверху, и сдул пыль. С виду это была дешёвая китайская горка с облупившимся лаком. — Как будете морочить, Перский? — спросил Кугельмас. — Вот смотрите, — ответил Перский. — Дивный трюк. Я готовил его к празднику рыцарей пифийского ордена в прошлом году, но билеты не разошлись. Полезайте внутрь. — Зачем? Будете протыкать шпагами и все такое? — Вы где-то видите шпаги? Кугельмас скорчил недоверчивую мину и, ворча, полез в шкаф. Прямо перед собой он увидел пару нелепых фальшивых брильянтов, приклеенных к ободранной фанере. — Если это розыгрыш... — пробормотал он. — В каком-то смысле. Теперь внимание. Стоит мне поместить в шкаф вместе с вами какой-нибудь роман, закрыть дверцы и трижды постучать, как вы немедленно перенесётесь в эту книгу. Кугельмас посмотрел на волшебника скептически. — Чистая правда, — сказал Перский. — Да отсохнет моя рука. Впрочем, не обязательно роман. Рассказ, пьеса, стихи. Вы можете повстречать любую из женщин, созданных величайшими авторами на свете. Любую, о ком мечтали. В вашем распоряжении будут лучшие из лучших. Когда надоест — кричите, и я в полсекунды возвращаю вас назад. — Скажите, Перский, вы лечитесь амбулаторно? — Я вам говорю, это сервис высокого класса. Но Кугельмасу не верилось. — Что вы мне говорите? Что в этом трухлявом самодельном ящике можно отправиться в такое путешествие? — За пару десяток. Кугельмас вынул бумажник. — Ну посмотрим, — сказал он. Перский сунул деньги в карман брюк и повернулся к своим книжным полкам. — Так кого желаете? Сестру Керри? Фрёкен Юлию? Офелию? Может быть, что-то из Сола Беллоу? Слушайте, а как вам Кармен? Хотя, пожалуй, для ваших лет это уже тяжеловато. — Француженку. Я хочу французскую любовницу. — Нана? — Платить не хотелось бы. — Наташа из «Войны и мира»? — Я сказал — француженку. Знаю! Как насчёт Эммы Бовари? По-моему, это именно то, что надо. — Кугельмас, она ваша. Крикнете мне, когда будет довольно. Перский бросил в шкаф роман Флобера в мягкой обложке. — Вы уверены, что это безопасно? — спросил Кугельмас, когда Перский стал закрывать дверцы шкафа. — Безопасно... Что безопасно в этом сумасшедшем мире? Перский трижды постучал по шкафу и распахнул дверцы. Кугельмаса внутри не было. В это мгновенье он стоял в спальне Шарля и Эммы Бовари в Ионвилле. Спиной к нему очаровательная женщина в одиночестве застилала кровать. Не может быть, подумал Кугельмас, уставясь на восхитительную жену доктора. Фантастика. Я здесь. Это она. Эмма обернулась в изумлении. — Господи боже, вы меня напугали, — воскликнула она. — Кто вы такой? Она говорила словами превосходного английского перевода из книжки Перского. Конец света, подумал Кугельмас. А затем, поняв, что она обращается к нему, произнес: — Прошу прощения. Я Сидней Кугельмас. Из Сити-колледж. Профессор классической литературы. Нью-йоркский Сити-колледж, знаете? В верхней части города. Я... О господи! Эмма Бовари кокетливо улыбнулась и сказала: — Не хотите ли выпить? Может, бокал вина? Она прекрасна, подумал Кугельмас. Какой контраст с троглодитом, делившим с ним постель! Он ощутил острое желание обнять это виденье и сказать, что мечтал о такой женщине всю свою жизнь. — Да-да, вина, — севшим голосом ответил он. — Белого. Нет, красного. Или белого. Пожалуйста, белого. — Шарля весь день не будет дома, — сказала Эмма игривым многозначительным тоном. Выпив вина, они отправились на прогулку по прелестным французским окрестностям. — Я всегда мечтала, как однажды придёт загадочный незнакомец и спасет меня от монотонности грубой провинциальной жизни, — говорила Эмма, сжимая его ладонь. Они шли мимо маленькой церкви. — Мне нравится, как ты одет, прошептала Эмма. — Я тут не видела ничего похожего. Это так... так современно. — Называется костюм домашний, — ответил он нежно. — Схватил на распродаже. Внезапно он поцеловал её. Следующий час они провели под сенью дерева, шёпотом и взглядами поверяя друг другу исключительно важные вещи. Потом Кугельмас вдруг сел. Он вспомнил, что обещал встретить Дафну у «Блуминдейла» . — Мне надо идти, — сказал он Эмме. — Но не печалься. Я вернусь. — Я буду ждать, — ответила Эмма. Он порывисто обнял её, и они пошли назад к дому. Он взял лицо Эммы в свои ладони, ещё раз поцеловал ее и крикнул: — О’кей, Перский! Мне надо в «Блуминдейл» к полчетвертому. Раздался звучный хлопок, и Кугельмас очутился снова в Бруклине. — Ну? — торжествующе спросил Перский. — Я не морочил вам голову? — Послушайте, Перский, я уже опаздываю на Лексингтон авеню к моей каторжной колодке. Но когда можно в следующий раз? Завтра? — Буду рад. Не забудьте пару десяток. И никому ни слова. — Ага. Я как раз собирался звонить Руперту Мердоку. Кугельмас схватил такси и помчался в центр. Сердце его пело. Я влюблен, думал он, у меня есть удивительная тайна. Мог ли он предположить, что в эти минуты в классах и аудиториях по всей стране ученики спрашивали своих преподавателей: «А кто этот персонаж на сотой странице? Лысый еврей, целующий мадам Бовари?» И учитель в Су-Фолс (Южная Дакота) вздохнул и подумал: дети, дети... Травка, колесики... Что только творится у них в головах! Запыхавшийся Кугельмас нашёл Дафну в отделе ванных принадлежностей. — Где тебя носило? — набросилась она на него. — Уже полпятого. — Попал в пробку, — ответил Кугельмас. На следующий день Кугельмас снова пошёл к Перскому и через несколько минут был чудодейственным образом перенесён в Ионвилль. Увидев его, Эмма не могла скрыть волнения. Они провели вдвоём несколько часов, смеясь и рассказывая друг другу о своем непохожем прошлом. Перед расставанием они любили друг друга. «Боже мой, я делаю это с мадам Бовари! — шептал самому себе Кугельмас. — Я, который не мог одолеть даже курс начального английского». Шло время, Кугельмас не упускал случая заглянуть к Перскому. У них с Эммой установились близкие и горячие отношения. — Не промахнитесь, Перский: мне нельзя появляться у Бовари позже сто двадцатой страницы, — однажды предупредил волшебника Кугельмас. — Мы можем встречаться, только пока она не связалась с этим... Родольфом. — Почему? — удивился Перский. — А вы не можете занять его часы? — Занять его часы! Он же помещик, дворянин без титула. Этим ребятам только и дела что крутить романы и носиться верхом. По мне, таких пруд пруди на каждой странице «Женской моды». С причесочкой под Хельмута Бергера. Но для неё он штучка. — А муж ничего не подозревает? — Куда ему. Скучный маленький фельдшер, которого жизнь связала с тусовщицей. В десять он уже хочет спать, а она надевает туфельки для танцев. Ну ладно... Пока. И Кугельмас снова вошёл в шкаф и тотчас же оказался в имении Бовари в Ионвилле. — Как дела, плюшечка?- спросил он у Эммы. — О, Кугельмас, — вздохнула Эмма. — Если бы ты знал, что мне приходится терпеть! Вчера за обедом он заснул посреди десерта. Я уношусь в мечтах к «Максиму» или на балет и сквозь грёзы слышу храп. — Ничего, дорогая, я ведь снова с тобой, — сказал Кугельмас, обнимая её. Я заслужил это, думал он, погружая нос в ее волосы и вдыхая французский аромат. Довольно я страдал. Довольно платил аналитикам. Я искал не щадя сил. И вот я здесь, с ней, юной и совершеннолетней, через несколько страниц после Леона и прямо перед Родольфом. Чтобы взять своё, надо появиться в правильной главе. Эмма, без сомнения, была так же счастлива. Она истосковалась по впечатлениям, и его волшебные сказки о бродвейской жизни, о мчащихся автомобилях и звездах Голливуда и телевидения зачаровывали прелестную юную француженку. — Расскажи мне ещё про О. Джея Симпсона, — умоляла она в тот вечер, когда они с Кугельмасом бродили близ церкви аббата Бурнисьена. — Ну что расскажешь? Великий человек. В нападении ему вообще нет равных. Потрясающая техника. Его просто невозможно остановить. — А «Оскар»? — спросила Эмма мечтательно. — Я бы все отдала за него. — Сначала нужно попасть в номинацию. — Я знаю. Ты объяснял. Но я уверена, что могу быть актрисой. Конечно, было б неплохо немного позаниматься. Может, у Страсберга. И если бы я нашла толкового агента... — Посмотрим, посмотрим. Я поговорю с Перским. Этим вечером, благополучно вернувшись к Перскому, Кугельмас выдвинул идею, чтобы Эмма погостила у него и повидала большой город. — Нужно обдумать, — сказал Перский. — Может, я и сумею это устроить. Случались и более невероятные вещи. Но оба так и не смогли припомнить ни одной. — Где тебя всё черти носят? — прорычала Дафна, когда поздно вечером Кугельмас явился домой. — Завел потаскушку? — Разумеется, — утомлённо ответил Кугельмас. — Посидели с Леонардом Папкиным. Обсуждали социалистическое земледелие в Польше. Ты же знаешь Папкина. Это его конёк. — Ты какой-то странный последнее время, — сказала Дафна. — Чужой. Смотри не забудь про день рожденья моего отца в субботу. — Ну конечно, конечно, — сказал Кугельмас, направляясь в ванную. — Будут все мои. Приедут близнецы. И дядя Хэмиш. Будь повежливей с дядей Хэмишем, он тебя любит. — Близнецы, великолепно, — сказал Кугельмас, закрываясь в ванной и избавляясь от голоса жены. Он прислонился к двери и глубоко вздохнул. Скоро он снова будет в Ионвилле, сказал он себе, с любимой женщиной. И на этот раз, если все пойдёт хорошо, вернётся оттуда с Эммой. Назавтра, в три пятнадцать дня, Перский снова совершил чудо. Любовники провели несколько часов в Ионвилле с Бине, а потом вернулись в экипаж Бовари. В соответствии с инструкцией Перского они крепко обнялись, зажмурились и сосчитали до десяти. Когда они открыли глаза, шарабан как раз подъезжал к боковому входу отеля «Плаза», где с утра Кугельмас оптимистично заказал апартаменты. — Как хорошо! Все точно как я представляла, — говорила Эмма, весело кружась по спальне и разглядывая город через окно. — Это здание Ф.А. О. Шварц. А вон Центральный парк, — а где же Шерри? А, вот, вижу. Божественно. На кровати лежали пакеты от Хальстона и Сен-Лорана. Эмма развернула свёрток и приложила чёрные бархатные брючки к своей безупречной фигуре. — Костюмчик от Ральфа Лорана, — сказал Кугельмас. — Будешь смотреться на миллион долларов. Иди ко мне, малышка, поцелуемся. — Я никогда не была так счастлива! — воскликнула Эмма, крутясь перед зеркалом. — Давай пойдём в город. Я хочу посмотреть «Кордебалет», Гуггенхайм и этого Джека Николсона, о котором ты все время рассказываешь. Сейчас идут какие-нибудь фильмы с ним? — Непостижимо, — пробормотал профессор Гарварда. — Сначала — неизвестный персонаж по фамилии Кугельмас, а теперь она исчезла из романа. Впрочем, я думаю, это и есть свойство классики: можно перечитывать книгу тысячу раз, и всякий раз находишь что-то новое. Любовники провели дивные выходные. Кугельмас сказал Дафне, что едет на симпозиум в Бостон и вернется в понедельник. Наслаждаясь каждым мгновеньем, они с Эммой ходили в кино, обедали в китайском квартале, провели два часа на дискотеке и, улёгшись, смотрели фильм по телевизору. В воскресенье спали до полудня, побывали в Сохо и глазели на знаменитостей «У Элейн». Вечером заказали в номер икру и шампанское и проговорили до рассвета. Утром, когда они ехали на такси к Перскому, Кугельмас подумал, что лихорадка того стоила. Я не смогу привозить ее сюда слишком часто, но время от времени... будет чудесный контраст с Ионвиллем. У Перского Эмма забралась в шкаф и, устроившись среди свёртков и коробок с покупками, нежно поцеловала Кугельмаса и подмигнула ему: «Следующий раз — у меня». Перский трижды постучал по шкафу. Ничего не произошло. — Хм, — сказал Перский и почесал в затылке. Он снова постучал, но чудо не свершалось. — Что-то не в порядке, — пробормотал он. — Перский, не надо шуток! — воскликнул Кугельмас. — Что тут может быть не в порядке? — Спокойствие, спокойствие. Эмма, вы еще в шкафу? — Да. Перский постучал опять, на этот раз сильнее. — Перский, я еще здесь. — Я знаю, дорогая. Сидите смирно. — Перский, нам необходимо отправить ее назад, — прошептал Кугельмас. — Я женат, и через три часа у меня лекция. Маленькое благоразумное приключение на большее я не готов. — Не пойму, — бормотал Перский. — Такой безотказный трюк. Но он не смог ничего поделать. — Потребуется немного времени, — сказал он Кугельмасу. — Надо разобраться. Я позвоню. Кугельмас бросил Эмму в такси и отвез обратно в отель. Он едва успел на лекцию. Он весь день просидел на телефоне, названивая то Перскому, то возлюбленной. Волшебник сказал: чтоб докопаться до причины неполадок, может понадобиться несколько дней. — Ну что симпозиум? — спросила Дафна вечером. — Превосходно, превосходно, — ответил Кугельмас, поджигая фильтр сигареты. — Что-то случилось? Ты заряжен, как кот. — Я? Ха, забавно. Я безмятежен, как летняя ночь. Собираюсь пройтись подышать. Он сразился с дверным замком, поймал такси и помчался в «Плазу». — Как нехорошо, — сказала Эмма. — Шарль будет скучать по мне. — Потерпи со мной, милая, — сказал Кугельмас. Он был бледен и мокр. Он еще раз поцеловал Эмму, бросился к лифтам, наорал на Перского по автомату из вестибюля и еле успел домой до полуночи. — Если верить Папкину, с тысяча девятьсот семьдесят первого года в Кракове не было более твёрдых цен на ячмень, — сказал он Дафне и измученно улыбнулся, залезая под одеяло. Так прошла неделя. В пятницу вечером Кугельмас сообщил Дафне, что должен срочно лететь на очередной симпозиум, на этот раз — в Сиракузы. Он бросился в отель, но эти выходные оказались совсем не похожими на прошлые. — Верни меня в роман или женись на мне, — заявила Эмма. — А пока что мне надо найти работу или пойти на курсы, потому что целый день смотреть телик это кретинство. — Отлично. Можно пойти в горничные. Говорят, быстро сбрасываешь вес... — Я вчера встретила в Центральном парке одного внебродвейского продюсера, и он сказал, что я могу подойти для его нового проекта. — Что ещё за клоун? — Он не клоун. Он чуткий, добрый и симпатичный. Его зовут Джефф, фамилии не помню, он сейчас выдвинут на «Тони». В тот вечер Кугельмас пришёл к Перскому пьяный. — Успокойтесь, — сказал ему Перский. — Схлопочете инфаркт. — Успокойтесь! Он говорит «успокойтесь»! Я схлопотал художественный образ, который сейчас заперт в гостиничном номере, а моя жена наверняка посадила мне на хвост частного сыщика. — Я понимаю, понимаю. Конечно, не все в порядке. — Перский залез под шкаф и принялся что-то откручивать большими пассатижами. — Я одичал, — продолжал Кугельмас. — Я не хожу — я крадусь по улицам. Мы с Эммой осточертели друг другу. Не говоря о счетах за номер, которые больше похожи на бюджет минобороны. — Что ж я могу поделать? Мир магии, — откликнулся Перский. — Тонкая материя. — Тонкая! Как бы не так! Я потчую эту киску чёрной икоркой с «Дом Периньоном», плюс ее гардероб, плюс она поступила в театральную студию, и ей вдруг срочно понадобились профессиональные фото. И вдобавок — слышите, Перский? — профессор Фивиш Копкинд, который читает введение в литературоведение и всегда мне завидовал, узнал во мне персонажа, который периодически появляется в романе Флобера. Он грозится пойти к Дафне. Я предвижу катастрофу, разорение, тюрьму. За историю с мадам Бовари моя жена пустит меня по миру. — Ну что мне вам сказать? Я ремонтирую, я бьюсь день и ночь. Что до личных переживаний — здесь я помочь ничем не могу. Я же волшебник, а не психоаналитик. В воскресенье днем Эмма заперлась в ванной и не отзывалась на мольбы Кугельмаса. Кугельмас смотрел в окно на каток Вольмана и размышлял о самоубийстве. Жаль, невысоко, думал он, а то бы не откладывал. А может, бежать в Европу и начать жизнь сначала... Или пойти продавать «Интернэшнл геральд трибюн», как вон те девочки. Зазвонил телефон. Кугельмас машинально поднёс трубку к уху. — Везите её, — сказал Перский. У Кугельмаса перехватило дыхание: — Вы уверены? Вы починили? — Что-то было с трансмиссией. Иди знай. — Перский, вы гений. Мы будем через минуту. Даже раньше. И снова любовники устремились к волшебнику, и снова Эмма Бовари забралась в шкаф со своими свёртками. Поцелуя на этот раз не последовало. Перский захлопнул дверцы, глубоко вдохнул и трижды постучал по горке. Раздался обнадёживающий хлопок, и когда Перский заглянул внутрь, шкаф был пуст. Мадам Бовари возвратилась в свой роман. Кугельмас с облегчением перевёл дух и пожал волшебнику руку. — Кончено, — сказал он. — Это мне хороший урок. Отныне я буду верен жене до гробовой доски, клянусь. Он снова пожал Перскому руку и решил прислать ему в подарок галстук. Три недели спустя, на закате чудесного весеннего дня, Перский услышал звонок и открыл дверь. На пороге, застенчиво улыбаясь, стоял Кугельмас. — Ну что ж, Кугельмас, — сказал волшебник, — куда на этот раз? — Только один разок, — сказал Кугельмас. — Такая чудная погода, и я не становлюсь моложе. Скажите, вы читали «Жалобу Портного»? Помните Мартышку? — Теперь это стоит двадцать пять долларов, сейчас ведь все дорожает. Но вас я запущу бесплатно, учитывая, сколько неприятностей я вам причинил. — Дружище! — сказал Кугельмас и полез в шкаф, приглаживая остаток волос. Машина работает? — Надеюсь. Хотя после той истории я толком не пробовал. — Секс и романтика, — произнёс Кугельмас из глубин шкафа. — Чего не сделаешь ради симпатичной мордашки. Перский бросил внутрь экземпляр «Жалобы Портного» и трижды постучал по шкафу. На этот раз вместо хлопка раздался глухой взрыв, за которым последовал треск разрядов и фонтан искр. Перский отскочил, почувствовал боль за грудиной и упал замертво. Шкаф вспыхнул, и в конце концов весь дом сгорел. Кугельмас не ведал об этой катастрофе. У него были свои неприятности. По причине аварии он не попал ни в «Жалобу Портного», ни в какой-либо другой роман. Он оказался в старом учебнике интенсивного курса испанского языка и до конца своих дней носился по бесплодной скалистой местности, спасаясь от здоровенного мохнатого неправильного глагола tener (иметь), гонявшегося за ним на длинных тонких ножках.