Петр I — фигура, сотканная из парадоксов. Реформатор-деспот, просветитель-самодур, он был человеком, чья энергия и воля преображали Россию. Но не менее удивительным было его умение «читать» людей, распознавать в них искру, которая для него, кажется, была важнее родовитости или даже безупречной морали. Подобная искра — то, что мы сегодня называем харизмой — была для Петра не просто приятным дополнением, а, по всей видимости, ключевым критерием для приближения к себе. И в этом умении, в этой своеобразной «влюбленности» в избранных, кроется одна из самых тонких и дискуссионных граней его личности. Петр не искал в людях покорности или безупречности. Его фавориты — Меньшиков, Лефорт, Екатерина — были и исполнителями его воли, и соратниками, соучастниками грандиозного проекта по переустройству России. И именно в этом соучастии, в этой общей страсти к преобразованиям, кроется ключ к пониманию своеобразия «вкуса» Петра I. Феномен Меньшикова — самый яркий и, пожалуй, самый показательный. Из простого пирожника он вознесся до светлейшего князя, генералиссимуса, фактического соправителя. Петр, несомненно, увидел в нем недюжинный ум, организаторский талант, бесстрашие. Но главное — необузданную витальность, жажду жизни, которая била ключом. Меньшиков был воплощением той самой энергии, которая двигала Петром. Он был готов на все: на подвиги на поле боя, на хитроумные интриги, на безудержные пиры. Он был живым, настоящим, не боящимся ни грязи, ни крови, ни осуждения. Петр, сам будучи человеком необузданной энергии, «смотрелся» в Меньшикова, как в своеобразное зеркало. Он прощал ему воровство, взяточничество, грубость, потому что эти пороки были, по сути, оборотной стороной его же достоинств — его предприимчивости, его способности «делать дело», его неуемной жажды к обогащению и власти. Для Петра, который строил новую Россию, важнее была эффективность, а не моральная чистота. Меньшиков был эффективен и незаменим. Его харизма заключалась в его способности быть всегда на плаву, всегда в центре событий, всегда готовым к новому вызову. Он стал воплощением той самой «новой русской» энергии, которую Петр так стремился пробудить. Лефорт — швейцарец, авантюрист, военный и дипломат — был для Петра не просто другом, но и проводником в мир Европы. Его харизма заключалась в его способности привнести в русскую жизнь свежий взгляд, новые идеи, европейскую культуру. Лефорт был человеком мира, он говорил на нескольких языках, разбирался в военном деле, в дипломатии, в искусстве. Петр ценил в Лефорте его открытость, его жизнелюбие, его способность к непринужденному общению. Лефорт не был русским, и это давало ему определенную свободу от традиционных русских условностей. Он мог быть искренним, непосредственным, не боясь нарушить этикет. Петр, сам тяготившийся старыми обычаями, находил в Лефорте родственную душу. Прощение Лефорту, если таковое требовалось, становилось проявлением глубокой личной привязанности и понимания того, что его «инаковость» была не пороком, а ценным ресурсом для России. Его харизма была харизмой просвещенного иностранца, способного вдохновлять и направлять. История Екатерины — история невероятного восхождения от простой прачки до императрицы. Этакая «Золушка». Харизма Екатерины была совершенно иного рода, нежели у Меньшикова или Лефорта. Это была харизма женской мудрости, интуиции и способности к сопереживанию. Екатерина не обладала выдающимся умом или образованием, но она обладала редким даром понимать Петра, успокаивать его в минуты гнева, быть для него опорой и утешением. Петр, человек бурный и непредсказуемый, нуждался в таком якоре. Екатерина умела слушать, умела сочувствовать, умела создавать вокруг него атмосферу тепла и уюта. Она не пыталась спорить с ним или навязывать свою волю, но ее мягкое влияние было порой сильнее любых аргументов. Она была той, кто мог унять его приступы ярости, кто мог разделить с ним радость и горе. Ее харизма заключалась в ее способности быть настоящей женщиной рядом с настоящим мужчиной, не пытаясь конкурировать с ним, но дополняя его. Петр прощал ей ее прошлое, ее простоту, потому что видел в ней соратницу, способную разделить с ним бремя власти и одиночество величия. Она была его личным убежищем, его тихой гаванью в бушующем море государственных дел.