Беседа писателя и журналиста Дмитрия Быкова с актером, поэтом Леонидом Филатовым (1946-2003), 1998 год. Текст приводится по изданию: Быков Д.Л. И все-все-все: сб. интервью. Вып. 2 / Дмитрий Быков. — М.: ПРОЗАиК, 2009. — 336 с. Дмитрий Быков: Первое интервью Филатов дал мне в 1990 году, когда нас познакомил Алексей Дидуров. Второе — восемь лет спустя, после тяжелой болезни и нескольких операций. Он тогда возвращался к жизни, публиковал «Любовь к трем апельсинам» и получал «Триумф» — за то, что выжил, пережил травлю, болезнь, тяжелый духовный перелом — и не сломался. Потом мы встречались много раз, но, кажется, никогда он не говорил вещей столь важных, как в том втором разговоре. — Леня, я помню, какой бомбой взорвалось когда-то ваше интервью «Правде», ваш уход от Любимова... Вас не пытались зачислитъ в «красно-коричневые»? — Я никогда не боялся печататься там, где это не принято. Кроме того, больше у меня такого интервью нигде бы не напечатали. Я честно сказал, что мне противно это время, что культура в кризисе, что отходит огромный пласт жизни, который, кстати, я и пытался удержать программой «Чтобы помнили». Это сейчас, когда телевидение перекармливает нас ностальгухой, существует даже некий перебор старого кино, а тогда казалось, что все это отброшено... Зачислить меня никуда нельзя, потому что я признаю только дружеские, а никак не политические связи. Я люблю и буду любить Губенко вне зависимости от его убеждений. Помню, мы с Ниной пошли в Дом кино на годовщину августовского путча. Честно говоря, я не очень понимал, чего уж так ликовать, ну поймали вы их, ну и ладно... Там стоял крошечный пикет, довольно жалкого вида, прокоммунистический, и кто-то мне крикнул: «Филатов, и ты с ними?» Я несколько, знаешь ли, вздрогнул: я ни с кем. — Я поначалу сомневался — проголосуете ли вы за Ельцина? Ведь зал «Содружества актеров Таганки» предоставлялся под зюгановские сборища... — Нет, господин Зюганов никогда не пользовался среди меня популярностью. На выборы я не пошел — ждал, пока придут ко мне домой с избирательного участка. Я болен и имею на это право. Ко мне пришли, и я проголосовал за Ельцина. И то, что народ в конечном итоге выбрал его, заставляет меня очень хорошо думать о моем народе. Он проголосовал так не благодаря усилиям Лисовского и Березовского, но вопреки им. Вся проельцинская пропаганда была построена на редкость бездарно — чего стоит один лозунг «Выбирай сердцем» под фотографией Ельцина, в мрачной задумчивости стоящего у какого-то столба... Почему именно сердцем и именно за такую позу? Здравый смысл народа в конечном итоге оказался сильнее, чем раздражение против всей этой бездарности. И я проголосовал так же, хотя в первом туре был за Горбачева. Я уверен, ему еще поставят золотой памятник. Этим человеком я восхищаюсь и всегда взрываюсь, когда его пытаются представить поверхностным болтуном. Он четкий и трезвый политик — я помню его еще по поездке в Китай, когда он собрал большой десант наших актеров и режиссеров и впервые за двадцать лет повез туда. Как нас встречали! — Вы не скучаете по лучшим временам Таганки, по работе с Любимовым? — Я очень любил шефа. Я ни с кем, кроме него, не мог репетировать, — может быть, и от Эфроса ушел отчасти поэтому, а не только из-за принципов... Своей вины перед Эфросом я, кстати, не отрицаю — да и как я могу ее отрицать? Смерть — категория абсолютная. Но и после его смерти, сознавая свою вину, я говорю: он мог по-другому прийти в театр. Мог. В своем первом обращении к актерам он мог бы сказать: у меня в театре нелады, у вас драма, давайте попытаемся вместе что-то сделать, Юрий Петрович вернется и нас поймет... Он не сказал этого. И поэтому его первая речь к труппе была встречена такой гробовой, такой громовой тишиной. У меня с Юрием Петровичем никогда не было ссор — он не обделял меня ролями, от Раскольникова я сам отказался, вообще кино много времени отнимало, — он отпускал. И после Щукинского он взял меня сразу — я показал ему Актера из нашего курсового спектакля «На дне»... — А Эфрос, насколько я знаю, в том же «На дне» предлагал вам Ваську Пепла? — Да, но я не хотел это играть. И вообще не люблю Горького. И Чехова, страшно сказать, не люблю — верней, пьесы его. Не понимаю, зачем он их писал. Любимов отговаривал меня уходить. Отговаривал долго. Но остаться с ним я не мог — правда тогда была на Колиной стороне, да и труднее было именно Коле. Хотя победил в итоге Любимов, да никто и не рассчитывал на другой вариант. — О таганской атмосфере семидесятых слагались легенды: время было веселое и хулиганское. — Конечно, это было чудо, а играть с Высоцким — вообще нечто невероятное, я ведь с ним в «Гамлете» играл... Правда, от моей роли Горацио осталось реплик десять, но это и правильно. Любимов объяснял: вот тут вычеркиваем. Я, робко: но тут же как бы диалог у меня с ним... «Какой диалог, тут дело о жизни и смерти, его убьют сейчас, а ты — диалог!» И действительно: Гамлет умирает, а я со своими репликами... Высоцкий не обладал той техникой, которая меня поражает, например, в Гамлете Смоктуновского, но энергетикой превосходил все, что я видел на сцене. Он там делал «лягушку», отжимался, потом, стоя с Лаэртом в могиле, на руках поднимал его, весьма полного у нас в спектакле, и отбрасывал метров на шесть! А насчет баек, — Любимов очень любил перевод Пастернака. Мы его и играли, хотя я, например, предпочитаю вариант Лозинского: у Пастернака есть ляпы вроде «Я дочь имею, ибо дочь моя», и вообще у Лозинского как-то изящнее, это снобизм — ругать его перевод. И мы с Ваней Дыховичным решили подшутить — проверить, как Любимов будет реагировать на изменения в тексте. Ваня подговорил одного нашего актера, игравшего слугу с одной крошечной репликой, на сцену не выходить: я, мол, за тебя выйду и все скажу. Там такой диалог: Клавдий — Смехов — берет письмо и спрашивает, от кого. — От Гамлета. Для вас и королевы. — Кто передал? — Да говорят, матрос. — Вы можете идти. А Венька, надо сказать, терпеть не может импровизаций, он сам все свои экспромты очень тщательно готовит. Тут выходит Дыховичный и начинает шпарить следующий текст: — Вот тут письмо От Гамлета. Для вас и королевы. Его какой-то передал матрос, Поскольку городок у нас портовый И потому матросов пруд пруди. Бывало, раньше их нигде не встретишь, А нынче, где ни плюнь, везде матрос, И каждый норовит всучить письмишко От Гамлета. Для вас и королевы. «Городок портовый» применительно к столице королевства — это особенный кайф, конечно. Высоцкий за кулисами катается по полу. Венька трижды говорит «Вы можете идти» и наконец рявкает это так, что Дыховичный уходит. Шеф смотрит спектакль и потом спрашивает: что за вольности? А это мы, Юрий Петрович, решили в текст Пастернака вставить несколько строчек Лозинского. Он только плечами пожал: «Что за детство?» Но вообще работать с Любимовым всегда было счастьем. Иногда он, конечно, немного подрезал актеру крылья... но уж если не подрезал, если позволял все, — это был праздник несравненный. — Любимов вам звонил — поздравить с премией, спросить о здоровье? — Нет. Я и не ждал, что он позвонит. — А кто ваши друзья сегодня? — Адабашьян. Боровский. Лебешев, который так эстетски снял меня в «Избранных», — я до сих пор себе особенно нравлюсь вон на той фотографии, это кадр оттуда... Потом мы вместе сделали «Сукиных детей», Паша гениальный оператор... Ярмольник. Хмельницкий. Многие... — «Чтобы помнили» — трагическая, трудная программа. Вам тяжело ее делать? — Да, это страшный материал... А профессия — не страшная? Российский актер погибает обычно от водяры, все остальное — производные. А отчего он пьет, отчего черная дыра так стремительно засасывает людей, еще вчера бывших любимцами нации, — этого я объяснить не могу, это неистребимый трагизм актерства. На моих глазах уходили люди, которых я обожал, которых почти никто не вспоминает: Эйбоженко, умерший на съемках «Выстрела», Спиридонов, которого не хотели хоронить на Ваганьковском, потому что он был только заслуженным, а там положено лежать народным... Боже, что за счеты?! Вот и сегодня, когда я хотел сделать вторую программу о Спиридонове, — в первую вошла лишь часть материалов, — мне на ОРТ сказали: не та фигура. Такое определение масштабов, посмертная расстановка по росту, — ничего, да? Гипертоник Богатырев, младше меня на год, рисовал, писал, был страшно одинок и пил поэтому, и работал как проклятый, — после спектакля во МХАТе плохо себя почувствовал, приехала «скорая» и вколола что-то не то... Белов, умерший в безвестности, подрабатывавший шофером, как его герой в «Королеве бензоколонки»... Гулая, которая после разрыва со Шпаликовым все равно не спаслась и кончила так же, как он... И я стал делать цикл, хотя меня предупреждали, что я доиграюсь в это общение с покойниками. В каком-то смысле, видимо, доигрался: раньше, например, я никогда не ходил на похороны. Как Бунин, который похороны ненавидел, страшно боялся смерти и никогда не бывал на кладбищах. И я старался от этого уходить, как мог, и Бог меня берег от этого — всякий раз можно было как-то избежать, не пойти... Первые похороны, на которых я был, — Высоцкий. Тогда я сидел и ревел все время, и сам уже уговаривал себя: сколько можно, ведь он даже не друг мне, — мы были на ты, но всегда чувствовалась разница в возрасте, в статусе, в таланте, в чем угодно... И унять эти слезы я не мог, и тогда ко мне подошел Даль, который сам пережил Высоцкого на год. Он пришел с Таней Лавровой и выглядел ужасно: трудно быть худее меня нынешнего, но он был. Джинсы всегда в обтяжку, в дудочку, а тут внутри джинсины будто не нога, а кость, все на нем висит, лицо желто-зеленого оттенка... Он меня пытался утешить — да, страшно, но Бог нас оставил жить, и надо жить, — а мне было еще страшнее, когда я глядел на него. Я всегда обходил кладбища, но с некоторых пор — вот когда начал делать программу — вдруг стал находить какой-то странный кайф в том, чтобы туда приходить. Особенно в дождь. Я брожу там один и прежнего ужаса не чувствую. Меня самого тогда это удивило. Я и сам понимаю, что общение со вдовами и разгребание архивов не способствуют здоровью. Но цикл делается, я его не брошу. Сейчас вот сниму о Целиковской. — А заканчивать «Свободу или смерть» вы будете? — Отснято две трети картины, но мне ее доделывать не хочется. Хотя когда перечитываю сценарий — нет, ничего, кое-что угадано. Угадано, во всяком случае, что происходит с искусством во времена внезапной свободы и куда приходит художник в этих условиях собственной ненужности: у меня он гибнет на баррикадах, оказавшись среди экстремистов. — А здоровье позволяет вам снимать? Вообще расскажите, как у вас сейчас с этим, — слухов множество. — Сейчас, надеюсь, я выкарабкался, хотя побывал в реанимации столько раз, что это слово перестало пугать меня. Работать я могу и даже пишу помаленьку пьесу в стихах «Любовь к трем апельсинам» — сейчас дописываю второй акт, а ставить ее в Содружестве хочет Адабашьян. Речь у меня теперь не такая пулеметная, как раньше, это тяготит меня сильнее всего, и зрители пишут недоуменные письма, почему Филатов пьяным появляется в кадре. Приходится объяснять, что это от инсульта, а не от пьянства... — Инсульт, насколько я помню, случился у вас в день расстрела Белого дома? — Сразу после. Тогда я его не заметил. Мне казалось — я какой-то страшный сон смотрю, Чечня после этого меня уже не удивила... — Вы всю жизнь пишете стихи. Вам не хотелось уйти в литературу? Песенный компакт-диск разлетелся мгновенно, а «Разноцветную Москву» поют во всех компаниях... — То, что я делаю, к литературе чаще всего не относится. С этим в нее не пойдешь. «Разноцветную Москву» — «У окна стою я, как у холста» — я вообще написал в конце шестидесятых, сразу после Щукинского, и никакого значения этой песенке не придал: тогда многие так писали. Качан замечательно поет мои стихи, они даже по-новому открываются мне с его музыкой, что-то серьезное: диск, м-да... Но я никогда не считал себя поэтом, хотя сочинял всегда с наслаждением. — Почему вы взялись за «Любовь к трем апельсинам»? — Меня восхитила фабула, а пьесы-то, оказывается, нет. Есть либретто. Делать из этого пьесу — кайф несравненный, поскольку получается очень актуальная вещь, актуальная не в газетном смысле... Я вообще не позволю себе ни одной прямой аналогии. Но в некоторых монологах все равно прорывается то, о чем я сегодня думаю. Тем лучше — я выскажусь откровенно. — Кого вы планируете занять? — Очень хочу, чтобы играл Владимир Ильин. — А кто еще вам нравится из сегодняшних актеров? — Я страшно себя ругал, что не сразу разглядел Маковецкого: он у меня играл в «Сукиных детях» — и как-то все бормотал, бормотал... и темперамента я в нем особого не почувствовал, — потом смотрю материал!.. Батюшки!.. Он абсолютно точно чувствует то, что надо делать. Ильина я назвал. Мне страшно интересен Меньшиков, ибо это актер с уникальным темпераментом и техникой. Машков. Я обязательно пойду на «Трехгрошовую оперу» — именно потому, что об этом спектакле говорят взаимоисключающие вещи. Вот тебе нравится? — Да, вполне. Хотя сначала не нравилось совершенно. — А почему? — А там Костя Райкин очень отрицательный и страшно агрессивная пиротехника, звук орущий... Я только потом понял, что все это так и надо. Очень желчный спектакль, пощечина залу. — Видишь! А я слышал принципиально другое: что это типичный Бродвей. Надо пойти на той неделе. — Интересно, вы за деньги пойдете или вас кто-то проведет? — Я не жадный, но как-то мне странно к Косте Райкину заходить с парадного входа и без предупреждения. Я ему позвоню, он нам с Ниной оставит билеты. Шацкая. Я еще на Женовача хочу! Филатов. Будет, будет Женовач... — Что в искусстве на вас в последний раз действительно сильно подействовало? Не люблю слова «потрясло»... — Вчера в тридцатый, наверное, раз пересматривал «Звезду пленительного счастья» Владимира Мотыля и в финале плакал. Ничего не могу с собой поделать. Там гениальный Ливанов — Николай, вот эта реплика его, будничным голосом: «Заковать в железа, содержать как злодея»... Невероятная манера строить повествование. И, конечно, свадьба эта в конце... Очень неслучайный человек на свете — Мотыль. Очень. — А кто из поэтов семидесятых—девяностых как-то на вас действует? Кого вы любите? — Я сейчас все меньше ругаюсь и все больше жалею... Вообще раздражение — неплодотворное чувство, и меня время наше сейчас уже не раздражает, как прежде: что проку брюзжать? Лучше грустить, это возвышает... Когда умер Роберт Иванович Рождественский, я прочел его предсмертные стихи, такие простые, — и пожалел его, как никогда прежде: «Что-то я делал не так, извините, жил я впервые на этой Земле»... Вообще из этого поколения самой небесной мне всегда казалась Белла. Красивейшая женщина русской поэзии и превосходный поэт — ее «Качели», про «обратное движение», я повторяю про себя часто. Вознесенский как поэт сильнее Евтушенко, по-моему, но Евтушенко живее, он больше способен на непосредственный отклик и очень добр. Впрочем, все они неплохие люди... — Вы выходите в свет? — Стараюсь не выходить, но вот недавно поехали с Ниной и друзьями в китайский ресторан, тоже, кстати, отчасти примиряющий меня с эпохой. Раньше даже в «Пекине» такого было не съесть: подаются вещи, ни в каких местных водоемах не водящиеся. И у меня есть возможность все это попробовать, посмотреть, — когда бы я еще это увидел и съел? Как-то очень расширилась жизнь, роскошные возможности, даже на уровне еды... Девочки там, кстати, были замечательные: я официантку начал расспрашивать, как ее зовут, и оказалось, что Оля. Вот, говорю, как замечательно: у меня внучка Оля... Адабашьян, как бы в сторону: «Да-а... интересно ты начинаешь ухаживание!» — Кстати об ухаживании: Шацкая была звездой Таганки, к тому же чужой женой. Как получилось, что вы все-таки вместе с середины семидесятых? — Любимов постоянно ссорился с Ниной, она говорила ему в глаза вещи, которых не сказал бы никто... но он брал ее во все основные спектакли, очевидно, желая продемонстрировать, какие женщины есть в театре. Она была замужем за Золотухиным, сыну восемь лет, я был женат, нас очень друг к другу тянуло, но мы год не разговаривали — только здоровались. Боролись, как могли. Потом все равно оказалось, что ничего не сделаешь. — Вы водите машину? — Не люблю этого дела с тех пор, как на съемках в Германии, третий раз в жизни сидя за рулем, при парковке в незнакомом месте чуть не снес ухо оператору о стену соседнего дома. Оператор как раз торчал из окна с камерой и снимал в этот момент мое умное, волевое лицо. При необходимости могу проехать по Москве (за границей больше в жизни за руль не сяду), но пробки портят все удовольствие. — У вас есть любимый город? — Прага. Я впервые попал туда весной шестьдесят восьмого. Господи, как они хорошо жили до наших танков! Влтава — хоть и ниточка, а в граните. Крики газетчиков: «Вечерняя Прага!». Удивительно счастливые люди, какие-то уличные застолья с холодным пивом, черным хлебом, сладкой горчицей... Легкость, радость. Ну, и Рим я люблю, конечно... — Ваш сын стал священником, — вам не трудно сейчас с ним общаться? — Трудно. Он в катакомбной церкви, с официальным православием разругался, сейчас хочет продать квартиру и уехать в глушь, я ничего ему не советую и никак не противодействую, но некоторая сопричастность конечной истине, которую я в нем иногда вижу, настораживает меня... Он пытается меня сделать церковным человеком, а я человек верующий, но не церковный. И все равно я люблю его и стараюсь понять, хотя иногда, при попытках снисходительно улыбаться в ответ на мои заблуждения, могу по старой памяти поставить его на место. Он очень хороший парень на самом деле, а дочь его — наша внучка — вообще прелесть. — Вы назвали себя верующим. Скажу вам честно — в Бога я верю, а в загробную жизнь верить не могу. Или не хочу. Как вы с этим справляетесь? — Бог и есть загробная жизнь. — А по-моему, я Богу интересен, только пока жив, пока реализуюсь вот на таком пятачке... — Да ну! Ты что, хочешь сказать, что все это не стажировка? Что все вот это говно и есть жизнь? — Почему нет? — Потому что нет! Это все подготовка, а жизнь будет там, где тебе не надо будет постоянно заботиться о жилье, еде, питье... Там отпадет половина твоих проблем и можно будет заниматься нормальной жизнью. Например, плотской любви там не будет. — Утешили. — Утешил, потому что там будет высшая форма любви. — А как я буду без этой оболочки, с которой так связан? — Подберут тебе оболочку, не бойся... — А мне кажется, что все главное происходит здесь. — Да, конечно, здесь не надо быть свиньей! Здесь тоже надо довольно серьезно ко всему относиться! И главное, мне кажется, четко решить, что делать хочешь, а чего не хочешь. И по возможности не делать того, что не хочешь, что поперек тебя. Так что мы, я полагаю, и тут еще помучаемся, — не так это плохо, в конце концов...
Читайте также
«Кормите своих демонов»
Кормите своих демонов. Нажимайте до пола педаль акселератора, целуйте до боли в скулах желанных женщин, делайте татуировки, бейте стаканы об стены и морды хамам, распевайте пьяными песни на улицах, прыгайте с парашютом и улыбайтесь детям в соседних машинах через стекло автомобиля. Кормите своих демонов, потому что ваши демоны это и есть вы. Вы настоящие, не пастеризованные, не рафинированные, не дистиллированные и не профильтрованные моральными устоями, семейными ценностями, общественным мнением, отеческим порицанием. Кормите их, иначе они съедят сами себя и останется лишь обертка от того, чем является человек. Оболочка личности, надутая комплексами, а не чувствами, нереализованными желаниями, а не эмоциями и несбыточными фантазиями вместо уверенности в себе. Кормите их и не ждите, пока они сами, без вашего ведома и желания в один момент вырвутся наружу. Разорвут вашу душу и, ярко вспыхнув от переизбытка кислорода, сгорят навсегда или увлекут вас на самое дно, где вы станете вечным исполнителем своих пороков, а не режиссером своих авантюр. Кормите своих демонов, а не стыдитесь и не бойтесь их. Пусть их боятся другие, те, чьи демоны давно мертвы.
10 книг, которые позволят за полчаса слетать в новую жизнь и вернуться
Короткие рассказы хороши тем, что на них нужно не больше получаса. Только подумайте: мы с головой уходим в произведение, а потом выныриваем, дочитав до конца, мы осознали и прониклись — и все за какие-то 30 минут. Предлагаем 10 авторских сборников с рассказами, которые превратят поездку в метро или ожидание в очереди в короткое незабываемое приключение. 1. Рэй Брэдбери, «Лекарство от меланхолии» «Когда все потеряно, остается надежда», — утверждает герой одного из рассказов. И эти слова могли бы стать эпиграфом ко всему сборнику, на страницах которого всегда найдется место для грустных улыбок и добрых чудес. Читая эти рассказы, мы рискуем заболеть от любви и излечиться той же любовью. 2. Нил Гейман, «Хрупкие вещи» В этом сборнике собраны страшные, странные и смешные рассказы. Истории — это тоже хрупкие вещи, как люди и бабочки, сердца и сны, они складываются из трех десятков тщедушных букв и горстки знаков препинания. Или сплетаются из незримых слов, что исчезают, едва прозвучав. Но некоторые пережили всех рассказчиков, а иные — и земли, где родились. 3. Джоанн Харрис, «Чай с птицами» Вера и Надежда сбегают из дома престарелых в самый модный обувной магазин Лондона. Ведьминский ковен собирается на двадцатилетие школьного выпуска. А молодая жена пытается буквально следовать рецептам из кулинарной книги своей свекрови. Сборник похож на изящную хрустальную вазочку с рассказами-конфетами, которые хочется без конца смаковать долгими вечерами. 4. Джордж Мартин, «Башня из пепла» Механик на далекой планете находит древний город и путешествует от звезды к звезде. Дракон изо льда жертвует любовью ради девочки с ледяным сердцем, а вечно юная искательница приключений путешествует между мирами в поисках своего возлюбленного. Рассказы Мартина похожи, как близнецы, и вместе с тем каждый - о чем-то своем, совершенно особенном. 5. Габриэль Гарсиа Маркес, «Глаза голубой собаки» Зачем красивая женщина превратилась в кошку? Почему негритенок Набо заставил ангелов ждать? Что происходит в старинном городке Макондо с приходом сезона дождей? Маркес играет со стилями и пробует себя в разных литературных жанрах, ощупью ищет свое будущее творческое кредо, превращаясь в Мастера. 6. Стивен Кинг, «После заката» «После заката» — это «чертова дюжина» историй, каждая из которых способна напугать читателя с самыми крепкими нервами и восхитить даже самого искушенного ценителя «ужастиков». Тринадцать — хорошее число. Но легко ли вместе с героями Кинга пережить тринадцать встреч с кем-то, чью природу мы не в состоянии понять? И легко ли потом объяснить кому-то, что это было? 7. Андре Моруа, «Фиалки по средам» Моруа — это ирония с нотками сентиментальности и романтичности. Среди этих коротких зарисовок есть и небольшой роман в письмах, и психологические новеллы, и сценические зарисовки, и рассказ-фельетон. Моруа — истинный психолог по призванию, тонко и красиво он вскрывает человеческую сущность и характер, семейные, любовные и дружеские отношения. 8. Милорад Павич, «Страшные любовные истории» О такие книги читатель может вдребезги разбиться, как птица о стекло. Писатель изобретает свой алфавит-хамелеон, в котором можно заблудиться, как в лабиринте, потому что у каждой комнаты тысяча голосов и полутонов. Это не просто текст — это музыкальный холст, сотканный из 33 нот в переводе на русский. 9. Татьяна Толстая, «Ночь» Эту книгу нужно брать в руки с осторожностью. Нужно быть готовым к тому, что на страницах все будет так, как в жизни. Или почти все: одна героиня изо всех сил стремится выйти замуж, другая — угнаться за придуманным кумиром, третья — стать полноправной и всевластной хозяйкой... коммунальной квартиры. И все это так до смешного нелепо, так по-житейски жестоко. Совсем как в жизни. 10. Сомерсет Моэм, «Шесть рассказов, написанных от первого лица» Изящные, остроумные рассказы-анекдоты. Герои — из высшего света Лондона «веселых двадцатых»: модные красавицы, литературные львы, прожигатели жизни, «благородные джентльмены». И с каждого из них Моэм с наслаждением срывает маску внешней респектабельности, причем с присущим ему злым и метким юмором.
15 книг, написанных людьми с отличным чувством юмора
1. Евгений Чеширко, «Дневник домового» 2. Наринэ Абгарян, «Манюня пишет фантастичЫскЫй роман» 3. Сью Таунсенд, «Тайный дневник Адриана Моула» 4. Слава Сэ, «Сантехник, его кот, жена и другие подробности» 5. Алекс Экслер, «Записки невесты программиста» 6. Иоанна Хмелевская, «Лесь» 7. Наринэ Абгарян, «Понаехавшая» 8. Алекс Экслер, «Записки кота Шашлыка» 9. Максим Малявин, «Записки психиатра, или Всем галоперидолу за счет заведения» 10. Пелам Гренвилл Вудхаус, «Этот неподражаемый Дживс» 11. Денис Цепов, «Держите ножки крестиком, или Русские байки английского акушера» 12. Маша Трауб, «Дневник мамы первоклассника» 13. Михаил Веллер, «Легенды Невского проспекта» 14. Хелен Филдинг, «Дневник Бриджит Джонс» 15. Джон Кольер, «На полпути в ад»
Истории на дорожку №69
Историю мне рассказала бабушка. На дворе 60-е. Это как раз то время, когда парни бегали за красавицами в легких платьицах, пытаясь привлечь внимание игрой на гармошках. Тогда на месте нашего города процветала пестрая солнечная деревенька. Был там клуб один, где каждый вечер собиралась молодежь, мальчишки играли, девушки танцевали и кокетничали. В один из таких вечеров бабуля моя, будучи очень привлекательной девушкой с голубыми глазами, стройной фигуркой и ангельским голоском, познакомилась с парнишкой, старше её где-то на 1.5 года. Мальчик ухаживал за ней, песни под окнами пел, в общем - деревенская романтика:) Решили они как-то прогуляться летним поздним вечером, когда бархатный ветерок приносит аромат с цветочных русских полей. Идут, наслаждаются, и вдруг из-за кустов разбойнички. Что же сделал бабушкин кавалер? Он убежал! К счастью, мимо проходил мой будущий дедушка! Он мигом всем показал, где раки зимуют, что у этих бандитов потом лишь пятки и засверкали. Ну и в награду храбрый молодой человек попросил лишь одно свидание. В итоге у них завязался роман:) Казалось бы - все хорошо, но в один прекрасный день к бабушке постучались. За дверью стоял тот самый трус, который убежал. И не просто стоял, а с дробовиком. И говорит: "Раз не моя - значит ничья. Я пришел, чтобы тебя убить". Бабуля моя хохотушка еще та, поэтому и не сдержалась. Но смех и спас её. Мерзавец выстрелил в тот самый момент, когда бабушка пошатнулась от смеха, и пуля задела её голову, но пролетела мимо, оставив около уха кровавый след. Он мог бы выстрелить еще раз, если бы сзади его не вырубил мой храбрец дедуля. И вот он очередной раз спасает ей жизнь:) Сколько лет прошло, но все так же они готовы на все ради друг друга. Дедушка, бывает, поглаживая шрам на седой голове бабушки, приговаривает: "Хохотушечка моя, да пустосмешка. Хорошо, что ты у меня такая". Желаю каждому найти такого человека, чтобы в счастье прожить и любить друг друга много-много лет. ***** Моей маме 77 лет. Щёлкает кроссворды, обожает логические задачи, короче, Альцгеймер даже не пытается докопаться, но есть беда: постоянно забывает свою сумку в магазинах. У нас в деревне вообще нет проблем: все знают, чья это мама, потому отдадут без разговоров, пару раз даже домой приносили до того, как маман успевала спохватиться. Но позавчера она ездила в райцентр (в поликлинику), зашла в Марию-Ра, купила какую-то мелочь, а сумку с деньгами (10000 с копейками), карточкой и прочими прибамбасами забыла на столике. Когда приехала домой и стала разбирать покупки, с ужасом поняла, что самого главного не хватает. Меня дома не было, конечно, я бы нашёл номер магазина и позвонил, но не успела бабушка разреветься от безысходности, как раздался телефонный звонок. Вежливый молодой человек быстро всё выяснил и рассказал, куда и к кому надо обращаться. Вчера маман сгоняла в райцентр. С наличкой она уже мысленно простилась (есть у неё такая особенность: всегда подозревать худшее), но восстанавливать карту, куда приходит пенсия, довольно долго и трудно. Тем не менее, всё было на месте. Расчувствовашись, маман протянула охраннику тысячу, но он вежливо поблагодарил и не взял. Тогда она как бы уронила купюру со стола в сторону охранника и быстро выскочила из магазина. Но тот догнал и вернул деньги. На все уговоры отвечал: это моя работа. Бабушка плакала, когда мне это всё рассказывала. Чувак, если ты это читаешь - спасибо тебе. ***** Все детство ненавидел уменьшительно-ласкательные имена. "Сынок", "зайчик", "солнышко", "малыш". Мое детство кричало откуда-то из глубин разума: я уже взрослый! Не нужно меня так оскорблять! Я мужыг! И, чем больше мне становилось лет, тем больше я для себя был "мужыг". 5 лет - мужыг. Семь лет - мужыг. Десять - вообще мужыг! Жениться пора. А для взрослых все было по старому. "Ути-пути, какой у вас малыш славный, просто золотце". Я ужом вертелся на стуле и сверлил озлобленным взглядом всех этих дядь, теть, бабушек, дедушек, которые игнорировали мою суровость и брутальность. На улице - то же самое. Напросишься в компанию настоящих пацанов, мяч погонять, так только и слышишь - "Мелкий, сбегай за мячом!", "Мелочь не берем!", "Малышам уже спать/мультики смотреть пора". Исполнилось гордых четырнадцать лет, пошел в магазин купить пива, как настоящий взрослый мужыг. Только у кассы от продавщицы слышишь: "Малыш, тебе еще не рано?". Да черт бы вас всех побрал с вашими "малышами"! Шли годы, я вытянулся вверх, обзавелся щетиной, "малыши" пикировали на мои уши все реже и реже. Поучился в университете, вылетел, восстановился, взял академку и ушел в армию. Прошел курс молодого бойца в учебке и попал в часть, где, стоя в строю первым, самым рослым, плохо побритым солдатом, тут же получил от старшины позывной "Малыш". От себя не убежишь, как говорится. ***** Однажды я понял, что в моем прошлом не все так однозначно. Я был с девушкой в гостях у ее родителей. Мы пили чай. К нам присоединился ее брат. Разговор зашел о детстве. - Я вот, кстати, заметила, - сказала моя потенциальная теща, - Что детские прозвища очень влияют на ребенка. Мы вон Виталика, - Она кивнула на брата моей девушки, - Все детство звали «Конь-огонь». Так он, знаете, всегда такой шустрый был! Бегал всегда везде. И до сих пор активный весь, непоседливый. - А Катю мы все время «Куколка» звали, - сказал потенциальный тесть, кивая на мою девушку. – И вон какая красавица выросла. Она и в детстве у нас как куколка хорошенькая была… А я налил себе еще чаю. О том, что папа все детство ласково звал меня «говнюк», я решил не упоминать. ***** Сегодня утром вышла во двор покурить. Смотрю, соседи вокруг своей машины вокруг ходят, муж с женой и наша общая соседка, бабуля, они её иногда до внуков подвозят. - Что случилось? - говорю. - Да, блин, дверь захлопнул, ключи в тачке. - грустно так отвечает сосед. Я решила, поучаствовать, давай гуглить, как открыть приору. Решили проволокой попробовать. Ну пошли искать инструмент вскрытия. Тут слышим: - Опа! Стоит бабуля, дверь пассажирская открыта, улыбается. - Да я решила попробовать ключиком от почтового ящика открыть, получилось! Сосед : - Поехали, Анна Санна, расскажете про своё тёмное прошлое!))
История самой известной в мире красной скрепки
«Одна красная скрепка» (англ. One red paperclip) — стало устойчивым выражением после того, как история канадского блогера Кайла Макдональда облетела мир. Ему удалось обменять обычную канцелярскую скрепку на двухэтажный дом. Эта история подробно задокументирована и описана на Кайлом на его сайте One red paperclip. Всё началось в 2005 году. Кайл Макдональд жил в съёмной квартире и мечтал переехать в свой собственный дом. Денег не было, поэтому он решил сыграть в детскую игру «Bigger, Better» («Больше, лучше»). Её смысл заключается в обмене одних вещей на другие, и при этом желательно стараться получить взамен более дорогой или крупный предмет. В июле 2005 года на сайте Крейгслист Кайл разместил фотографию красной скрепки и объявление, согласно которому он был готов обменять её на любой другой предмет и обмениваться, пока не получит дом. В этот же день ему удалось обменять скрепку на шариковую ручку. Спустя год и 14 этапов обмена он переехал в собственный дом. Эта история получила широкую известность во всём мире, а в 2007 году даже вышла книга Макдональда, описывающая его приключение. Она была переведена на несколько языков. В русском переводе она называется «Махнёмся не глядя. Одна красная скрепка, которая потрясла мир». Впоследствии кинокомпания MGM приобрела права на экранизацию этой книги. Как же ему удалось провернуть такую схему? 14 июля 2005 года Кайл поехал в Ванкувер, где обменял скрепку на шариковую ручку в форме рыбки. В тот же день он обменял шариковую ручку на самодельную дверную ручку в виде смешной рожицы, которую он назвал «Ручка-Т». За ней ему пришлось поехать в Сиэтл, штат Вашингтон. 25 июля 2005 года он поехал в Амхерст, штат Массачусетс, чтобы обменять дверную ручку на газовую плитку для кемпинга Coleman (с запасом топлива). 24 сентября 2005 года на одном барбекю в Сан-Клементе, штат Калифорния, ему удалось уговорить хозяина дома, морского пехотинца, обменять плитку на 1000-ваттный электрогенератор Honda. 16 ноября 2005 года в Маспете[en], Куинс он обменял генератор на пустой кег, обязательство наполнить его любым пивом (которое пожелает новый хозяин), и неоновую вывеску Budweiser. Сделка чуть было не сорвалась из-за того, что генератор был конфискован нью-йоркской пожарной службой за утечку газа. 8 декабря 2005 года он выменял всё это у квебекского комика и радиоведущего Мишеля Барретта[en] на снегоход Ski-doo[en]. В течение недели ему удалось выручить за снегоход путёвку на двоих в Скалистые горы (город Якх, Британская Колумбия). Примерно 7 января 2006 года он выменял поездку в Якх на автофургон. Примерно 22 февраля 2006 года он обменял фургон на контракт со студией звукозаписи Metalworks в канадском городе Миссиссога. Примерно 11 апреля 2006 года передал права на контракт начинающей певице Джоди Гнант. Взамен она предоставила Кайлу право бесплатного проживания в её доме в Финиксе, штат Аризона в течение года. Примерно 26 апреля 2006 года он обменял договор аренды на вечер в компании рок-музыканта Элиса Купера. Примерно 26 мая 2006 года он обменял вечер с Купером на сувенирный снежный шар с надписью KISS. Примерно 2 июня 2006 года он приехал в Калифорнию и обменял снежный шар у голливудского режиссёра Корбина Бернсена (который как раз подобные шары коллекционировал) на роль в его фильме Донна по требованию (англ. Donna on Demand). И наконец 5 июля 2006 года он обменял роль в фильме на двухэтажный дом в маленьком канадском городке Киплинг[en], провинция Саскачеван. Обмен предложила сама мэрия Киплинга. В результате общегородского кастинга, роль в «Donna on Demand» получил один из его жителей. Вся обменная операция длилась с 14 июля 2005 года по 12 июля 2006 года, когда Макдональд официально вступил в свои права на владение домом. Всего совершилось 14 обменов. На всю операцию было затрачено 0 центов. В разные города Макдональд ездил по служебным обязанностям как торговый агент. А вещи на обмен просто возил с собой. Сам Кайл Макдональд заядлый путешественник – он побывал на пяти континентах (роме Антарктиды) в 40 странах. Он закончил университет Британской Колумбии со степенью бакалавра по географии. В Сиднее Макдональд развозил пиццу, в Западной Австралии пас овец, в Таиланде работал рекламной моделью, изображая итальянского футболиста, в Эквадоре разносил почту. Дом на Мэйн-стрит, 503, доставшийся Кайлу, построен в 1920-х годах, но находится в отличном состоянии. Его площадь составляет 1100 квадратных футов (около 102 м²). Первой участнице цепи обменов Корине Хайт предлагали поменять скрепку на 500 долларов, а также на два MP3-плеера и даже на «Audi TT». Но Корина пожертвовала ценной вещью, вернув её Кайлу.
Не смей быть меньше, чем ты можешь быть
Слушай меня. Прямо сейчас. Тебя не слишком много. Тебя никогда не было много. Тебя никогда не будет много. Одна эта идея абсурдна. Потому что ты родилась, чтобы быть собой. Все мы. Без малейшего исключения. Все вы пришли в этот мир, чтобы быть самыми пульсирующими-кровоточащими-любящими-плачущими-чувствующими созданиями. И если кто-то говорит тебе, что ты слишком, то вот единственная правда, которую тебе нужно запомнить: высоковероятно, что эти люди ни сейчас, никогда в жизни не будут достаточны для тебя. Потому что ты, моя девочка, ты — солнце, и луна, и звезды. Ты — сила, которая управляет приливом и отливом. Ты — несдерживаемый вой при полной луне. Ты — эссенция экстатического танца. Ты — жар и секс, и пот и огонь, и мягкость и мужество, и блаженство и океан слёз. Ты — во всём. Ты — мать всех нас и дочь вселенной. Ты проходишь через тени и свет. Ты сгораешь и возрождаешься снова, держа руку на пульсе мира. Ты заставляешь богов трепетать. И это, моя дорогая, — граница, которую ты переступаешь, и многим людям становится от этого безумно неудобно. Это заставляет их отпрыгнуть и оттолкнуть тебя. Потому что то, как ты танцуешь со своей тенью, и твоё непоколебимое принятие своей яркости заставляет их соприкоснуться с необыкновенным пространством, которое восхищает их и ужасает одновременно. Одно твоё существование заставляет их сделать шаг в место, которое они не готовы увидеть. Потому что, как глубины океана зовут тебя домой, ты никогда не будешь простой. Но, дорогая, ты появилась не для того, чтобы быть простой. Ты здесь для гораздо большего. Потому что ты — разрушительница границ. Ты — искательница правды. Ты — искушение, и соблазн, и жар. Ты — зеркало и колдунья, и внутри тебя водоворот силы тысячелетий. Так что нет, ты не простая. Но во всей этой правде, пожалуйста, не думай, что ты не заслуживаешь глубокой внутренней лёгкости. Не дай им ни на минуту убедить тебя, что ты никогда не найдешь любовника, который не будет требовать, чтобы ты перед ним оправдывалась, приуменьшала себя, утихомиривала бурю внутри себя или подавляла свою экстравагантную любовь. Потому что это, моя девочка, полный бред. Где-то там есть любовь, которая никогда и не думала, чтобы назвать тебя слишком. Которая выражает себя так же, как и ты, в стихах, в воске от свечей и в звездной пыли. Которая точно так же выбегает ночью, чтобы повыть на луну, которая собирает кости, поет мантры и разговаривает с предками. И эта любовь, когда ты найдешь — его или ее — увидят тебя и узнают тебя именно такой, какая ты есть и какой должна быть. И они скажут да. Да — тебе. Да, я пойду с тобой туда. Я ждал этого. Но пока этого не произошло, я хочу чтобы ты сделала это. Для меня и для каждой женщины, которая считает, что она слишком. Возьми всё то, чего в тебе слишком много и канонизируй это. Собери все угольки твоего слишком большого разбитого сердца и зажги пламя. И этим действием ты позовешь за собой других, и вы будете петь песню, которая вернёт всех нас домой. И затем ты отпускаешь в мир всё то бесконечное и идеальное, чего в тебе слишком много. И ты идёшь и любишь слишком сильно, и плачешь слишком сильно, и ругаешься слишком сильно. Влюбляешься слишком быстро и грустишь слишком часто, и смеешься слишком громко и сама определяешь точные условия, необходимые для твоего собственного существования. Даже не думай жить по-другому. Потому что ты нужна нам. Каждому из нас, мужчине или женщине, которые считают себя слишком. Ты — наше напоминание в самые трудные моменты о том, что мы именно такие, какими должны быть. Каждый из нас. Автор: Жанет Лебланк
Я всё умею
Я всё умею — пилить, строгать, колоть. Мужик должен всё это делать, а не гири тягать в фитнес-клубе. Ой, жалуются некоторые, работы нет. Научись плитку класть — будешь на «Мерседесе» ездить. Я у себя на участке город целый выстроил, баню, сарай. А если на диване лежать и дыню наедать — плохо закончишь. Алкоголем, наркотиками. К сожалению, сейчас много таких мужиков. Когда ко мне приезжают, говорят: «Далеко вы забрались». А я спрашиваю: «Далеко от чего?» И человек замолкает. Из-за того, что я в деревне живу, у меня каждый день другой. Каждый день — другое небо. Утром встал — и завертелось, а вечером смотришь и видишь: и такие облачка, и этакие Господь подпустил. Ни фига себе! Стоишь и как безумный смотришь на эти звезды и думаешь: «Боже мой, вот завтра умру, и что я скажу ему?» Как в молитве говорится: если тень твоя так прекрасна, каков же ты сам? Я однажды вошел в дом, думал, сейчас компьютер включу, а электричества не было. И я оказался в полной темноте. Лягте как-нибудь в темноте, отключите все «пикалки» и задайте себе такой вопрос: кто вы и как вы живете? Я вообще нормальный парень или так себе? Пётр Мамонов
Переменная облачность
Очень добрый и веселый мультфильм о настоящей дружбе.
Разоблачение телепатии
Я читал про одного парня, который утверждал, что не пользуется телефоном, потому что всегда может прочитать любые мысли. При встрече с ним, я сказал: «Сэр, если бы Вы прочитаете мои мысли хоть один раз, я буду кричать об этом с самых высоких колоколен и всем рассказывать». Он ответил: «Да, я все время это делаю». Тогда я уточнил: «Для чтения моих мыслей вам нужно полнолуние? Вам нужны особые условия? Хотите, чтоб я встал лицом на восток или на запад?» Я хотел дать ему идеальные условия. Он ответил: «Нет, в любое время. Просто подумайте о чем-нибудь». Я спросил: «А если подумаю о технике?» Он ответил: «Что ж, я не передам это в Ваших терминах, но смогу описать происходящее». Я согласился. Но перед этим я заметил, как он работал с другими. Он разговаривал с женщиной 78-ми лет: «У Вас в семье кто-то скончался, либо за 3 месяца, либо за последние 3 года». Мне показалось, что он работал с вероятностями. У вас в семье всегда кто-то умирает, когда вам 74. И я представил себе белого мышонка, который съедал слона, при этом не увеличивался в размерах. Но он ничего не смог ответить. Я подумал, может, просто в этот раз не сработало. Может, он все-таки способен на это. Тогда я представил себе двуручную металлическую пилу на двух ногах. И она входит в лес, а дерево замечает ее и разрезает пилу пополам. Это вне вероятности. Понимаете? Если бы он смог, тогда телепатия есть. Но он не смог. Он вообще ни одной моей мысли не прочел. Зато получилось, когда подошла молодая девушка... «Почему у меня меньше свиданий, чем у сестры?» И он выдавал типичную историю, но мыслей он так по-настоящему и не прочитал. Он все-таки работал с вероятностями. Когда девушка наклонялась вперед, он был на верном пути; а когда отклонялась, он сменял тему. Жак Фреско, отрывок лекции "С этим надо кончать".
© 2015 — 2024 stakanchik.media
Использование материалов сайта разрешено только с предварительного письменного согласия правообладателей. Права на картинки и тексты принадлежат авторам. Сайт может содержать контент, не предназначенный для лиц младше 16 лет.
