«Я тебе нравлюсь?»

— Я тебе нравлюсь? Трудно было сказать, нравится ли мне она. Она была обаятельная, и, наверное, попросту невозможно было не поддаться ее природным чарам. Это все равно, что пойти против своей воли. Она была женственная, манерная и игривая, словно кошка. Меня привлекали ее тонкие, нежные пальцы, которыми она играла на моей спине. Я был без ума от нее. Каждое мгновение, проведенное с ней, мне доставляло радость. Я был одурманен ею, словно она — всего лишь яркий, ослепительный сон, который подходит к концу. Я не читал женщин, я читал книги. А героини из книг — они такие ненастоящие, местами сильно переигрывают, они не вызывают той эмоции, какую я испытал рядом с ней. Они совсем не похожи на нее. Как оказалось, влюбиться в женщину — это гораздо приятнее… Я стыдился своих чувств перед ней. Как стыдятся своих обнаженных тел впервые друг перед другом. Мне казалось, что мои чувства — это тайна, которую должен знать только я. И если ее узнает кто-то еще, увидит меня в таком свете, то я лишусь своей силы, той уверенности в себе, которую мне придавала моя сдержанность. Моя недосказанность. Мой надежный секрет. Я чувствовал, что могу сделать все ради этой женщины. Даже пойти на преступление, если она меня об этом попросит. Спустя несколько секунд я ответил. — Я в жизни не встречал таких красивых глаз. "Кофейня в сердце Парижа" Вячеслав Прах

Реальность отношений XXI века

Сегодня за завтраком я встретил девушку, которую любил много лет. У нее уже есть муж и она беременна. Когда она уходила, то мы поздоровались, а потом созвонились. И, если честно, то когда мы разговаривали, меня полоскало так, как не полоскало последние лет 15. Слезы градом катились и остановить их я не мог. 5 лет назад мы приняли решение о том, что расстаемся. На тот момент мы встречались уже 4,5 года и все это время были полностью посвящены друг другу. Мы могли проводить вместе по 8, 12 и даже по 24 часа на протяжении десятков дней без перерывов и совершенно не уставали. Мы ели, спали, гуляли, занимались спортом, мечтали, смотрели кино и телевизор, ходили в гости, разговаривали, играли в сониплэйстейшн, дрались, и везде ощущали полное созвучие и взаимопонимание. Мы были отражением друг друга. Конечно, за пять лет были и сложные периоды, когда я на руках нес ее в больницу, а она поддерживала меня в моих стабильно неудачных проектах, когда приходилось прощать и плакать, когда сомневались друг в друге и в себе, но что бы ни происходило, мы всегда не могли быть друг без друга больше дня. Мы были абсолютно абстрагированы от мира и разве что наблюдали за всем происходящим со стороны, имея лишь смутное представление о том, как живут все остальные. И каждый раз, когда мы выходили на люди, то с удивлением для себя обнаруживали, что есть, оказывается, в мире явление, когда кто-то любит, а другой позволяет любить, когда кто-то в отношениях может вовсе не любить, а лишь решает быть вместе. Мы не наблюдали этого. Нам об этом просто рассказывали, а мы лишь пожимали плечами. И каждый раз, когда мы возвращались из мира в свой маленький мирок, мы абсолютно искренне говорили, что мы любим друг друга одинаково сильно и так, как никто другой. Мы верили в это и знали, что это так. Как и знали, что нельзя принять решение быть вместе, если быть по отдельности — это все равно, что не быть вообще. Не буду скрывать, что мы не были идеальны и наши отношения прошли много самых разных человеческих испытаний, но это неважно. И вот после 4,5 лет отношений нам показалось, что наши чувства мертвы, что мы немного не такие, какие должны в идеале быть, что страсти нет и что, возможно, нам лучше расстаться. Я никогда не забуду, с какими ожиданиями мы расходились. Нам казалось, что мы как парусники выходим в открытое плавание, и мы думали, что этот мир полон стоящих и значимых людей. Людей, которые, как минимум, не хуже, чем мы друг для друга. Мы считали себя молодыми, красивыми, перспективными, и что найти вторую половинку будет совсем несложно, потому что выбирать есть из кого. С тех пор прошло 5 лет, и если бы мне когда-то, лет 10 или 15 назад сказали, что я буду наблюдать ту жизнь, которую вижу сейчас, то я бы в это ни за что не поверил. Сейчас я вижу, как самые красивые и интересные девушки, самые успешные и обаятельные парни остаются массово одни. Я помню, как мы пришли в 1 класс и у нас была девочка, которую любили безоговорочно все мальчики и ненавидели все девочки. Если бы мне тогда сказали, что в 25 лет она будет все такой же красивой, но одинокой и разведенной, то я бы подумал, что это шутка. Как и не поверил бы я в то, что девочка, которую я любил вместе с доброй дюжиной парней в 8 и 9 классе, в 25 лет будет одинокой и очень красивой мамой, как и другая очень красивая и невероятно добрая моя близкая подруга, при встрече с которой у меня от восторга дыхание внутри сбивается (как и у всех, кто ее видит). Я помню, как когда-то в личной беседе она мне рассказала, что в 17-18 лет она воспринимала мир и свое будущее совсем иначе. Она говорила, что ей всегда казалось, что уж у нее-то все будет: будет большая и хорошая семья, будет успешный муж и не менее успешные дети, что будет дом и все то, о чем мечтает каждая. А оказалось все как-то совсем по-другому, с мужем, который бил, с разводом, с нечестными мужчинами и всеми вытекающими… Ни для кого не секрет, что когда-то я много ходил на конкурсы красоты и знаю судьбу многих самых красивых девушек нашего города. И в большинстве своем мне их невероятно жалко. Если бы мне когда-то давно сказали, что эти девушки будут одиноки, несчастны и никому не нужны, то я бы просто рассмеялся в ответ. А у них все именно так! И не спорьте, а просто поверьте мне. И если у них так, то как же у всех остальных… В моей мужской компании нет особо неуспешных людей. Все занимаются спортом, работают, активны, приятны в общении и всем от 22 до 35 лет. Собственно говоря, стиль жизни и отношение ко многим ценностям нас и делают одной компанией. И что интересно — половина из них не женаты. Самое ужасное, — я знаю, что они абсолютно реалистично рассматривают для себя перспективу оставаться таковыми до конца жизни. Мы как-то встретились с одним моим близким другом, который когда-то так же, как я, расстался со своей девушкой, думая, что этот мир полон более подходящих партий. Я бы назвал этого парня одним из самых клевых в моем окружении (его легко полюбить). И он мне сказал, что раньше он даже как-то не рассматривал сценарий, что можно остаться одному. Казалось, что все равно кто-то встретится, а сейчас все иначе. Сейчас он с абсолютно холодным расчетом рассматривает вариант быть одному. И я даже не знаю, что в мире произошло, где случился этот надлом, что с каждым днем становится все больше и больше одиноких людей. Сейчас мне 36 лет. Я знаю и умею многое. Знаю, как сделать так, чтобы у меня появились деньги, как заслужить уважение и признание, вызвать смех или заставить себя ненавидеть. Я научился получать практически всё. Но я не знаю, что нужно сделать, чтобы полюбить. Это единственное чувство, вещь, эмоция, которую нельзя призвать, создать, сымитировать. Она не принадлежит нам, и я убежден, что это дар божий. И если и есть бог, то это любовь. И горе тому человеку, который когда-то ее испытал, потому что мы мыслим относительно и, испытав любовь однажды, в последующем будем видеть меньше ее, потому что превзойти любовь практически невозможно. И если вы сейчас кого-то любите, а снаружи в нашем мире есть кто-то, кто вам кажется ярче, моложе, интереснее, умнее, нежнее, то знайте, что это все временно, а любовь вечна. Огни померкнут, молодое состарится, то, что было нежно, погрубеет, интересное станет обычным, острота ума притупится, и только она не имеет прошедшего времени. Если у вас сейчас есть рядом любимый человек, то не смейте его бросать. Ни за что! Вся ваша жизнь состоит из 5-6 стоящих людей, одного из которых вы, если звезды сойдутся, полюбите, потому что если не сойдутся, то, возможно, не получится уже никогда. Не разбрасывайтесь своим счастьем и возможностями его построить. Потом вы будете жалеть о них. Хотите знать, как выглядит этот мир? Тогда послушайте и не смейте сюда приходить. Здесь нет ничего, на что можно обменять любовь. За 5 лет я начал ценить, когда встречаю девушку, которая может просто нормально разговаривать и общаться, смеяться и радоваться жизни. Я стал ценить людей, которые могут хотя бы просто что-то сказать, подумать, иметь свое мнение или чего-то хотеть. Интересно, что такое качество, как «просто быть нормальным человеком», стало такой редкостью, что за это можно многое отдать. А такие качества, которые вам в любви кажутся сами собой разумеющимися, как уважение, доброта, искренность, честность — здесь это редкость. В любви нельзя быть иным, а здесь иное для многих — это способ выживания. Здесь все красивые, все яркие, но почти все то, что меня 5 лет назад так манило, оказалось ложным, вредным и ядовитым, как грибы-поганки в лесу, которые всегда почему-то ярче белых. А вообще, я очень счастливый человек, потому что в моей жизни было счастье. Хотя, почему было… будет еще. И вам желаю того же. Не упустите его.

История одной татуировки

Я – мастер тату, вгоняю людям под кожу краску, вырисовывая самые разные изображения. Работаю с удовольствием – в маленьком салоне почти в самом центре Москвы. «Мы не делаем наколок, мы делаем настоящие шедевры» – наш рекламный слоган. Большинство посетителей – девушки приятной наружности, все они хотят усилить свою сексапильность, нарисовав на ягодицах, лопатках, в зоне пупка или на лодыжке пантеру, розу, скорпиона. Чаще всего решение сделать татуировку принимают осознанно. Совсем другое кино – отчаявшиеся домохозяйки, мы уже подумываем ввести ради них должность штатного психолога. С этими работать сложно – сначала плачут, рассказывая, что муж перестал обращать на них внимание, затем излагают историю всей своей жизни. В девяноста процентах случаев так и уходят ни с чем. Есть и молодые пары, которые сначала увековечивают на своих телах имена друг друга, а спустя год-два приходят поодиночке их сводить. И, конечно же, байкеры – куда же без них. Родители считают, что я занимаюсь странным делом для человека, окончившего архитектурный вуз. Бабушка плюётся и называет меня маргиналом. Моей девушке в целом всё равно, главное, чтобы зарабатывал достаточно для походов в ночные клубы. Честно говоря, денег вполне хватает сразу на нескольких девушек, чем я часто пользуюсь. А недавно к нам в салон зашёл совсем нетипичный посетитель – дедушка лет восьмидесяти. Сначала подумали, что он перепутал нас с соседней аптекой, хотя вывеску на двери сложно не заметить. Он остановился и несколько минут пристально всматривался в картинки на стенах. Глядя на него, я вдруг подумал, что хотел бы выглядеть так же в его возрасте: он совершенно не вызывал жалости, которую часто чувствуешь при виде стариков. От него не пахло нафталином, одет был опрятно и аккуратно. Старик снял пальто, подсел к нам с напарником и твёрдо произнёс: – Мне нужно навести наколку. Только мы приготовились отбарабанить дежурный слоган салона, как дедушка закатал рукав рубашки и показал левую руку, на которой был наколот шестизначный номер. – Это очень дорогая для меня вещь. Сможешь не испортить? – сурово посмотрев на меня, произнёс старик. – Постараюсь, – замешкавшись, ответил я. Тут свои пять копеек решил вставить Пашка, мой сменщик и неизменный напарник: – Кажется, такой номер давали в концлагерях. – Прикуси язык, – шепнул я. – Да пусть. Это хорошо, что знает, – оборвал меня старик. – Тогда зачем вам такая память? Может, лучше свести? – никак не мог успокоиться Пашка. Повисла пауза. Я боялся взглянуть на старика, мне казалось, что такой вопрос задавать как минимум бестактно. – Нет. Не хочу, – недружелюбно ответил он. Разговор явно не клеился. Я встал, пододвинул клиентское кресло и попросил дедушку пересесть. Он исполнил мою просьбу, затем снова закатал рукав и положил руку на стол. Я стал настраивать лампу – свет упал на татуировку. Обычно работаю в перчатках, а тут мне до жути захотелось дотронуться до цифр голыми пальцами. Пробежала мысль: а смогу ли, вообще? Я не решался дотронуться. Противно? Странно? Чувства были смешанные, сам себя не понимал. «Я же не фашист, не буду наводить эти цифры», – говорил внутренний голос. Пока вытаскивал всё необходимое, задумался: а чем тогда кололи? Какие были инструменты? Их раскаляли на огне? Совсем ничего об этом не знаю. Одна мысль опережала другую, и я неожиданно выдал: – Кололи под наркозом? Обезболивали? Старик с ухмылкой ответил: – Ага. Ещё рюмочку шнапса и шоколадку давали. – Шутите? Смешного мало. Откуда мне знать? – с обидой ответил я. – А ты губы вареником не делай, – смягчившись, ответил старик. – Просто удивляюсь, что ничего вам не надо. Мы-то о вас думали, мечтали. А вам и неинтересно совсем, как это было. – Было бы неинтересно, не спрашивал бы. Продолжая подготовку, я пересилил страх и стал водить пальцем по татуировке, прощупывать кожу. Это важный момент – понимаешь, насколько грубая или, наоборот, тонкая кожа в том месте, где нужно вводить иглу. Я не мог сосредоточиться. Комбинация цифр постоянно лезла в сознание: 180560. Видимо, у меня было испуганное лицо, поэтому старик спросил: – Хочешь знать, как это было? – Хочу. Правда, хочу. Он откашлялся, помолчал. Затем, глядя в сторону, заговорил: – Я попал в Аушвиц-Биркенау в июле сорок четвёртого. Мне было четырнадцать. Настоящий еврейский ребёнок – никчёмный, не приспособленный к жизни. Мама решала за меня всё: что и когда есть, какой свитер надеть. До войны я был толстым, это было заметно даже в лагере. Один из немцев сказал, что меня убивать не стоит, смогу долго пропахать, жира хватит на несколько месяцев. Больше всего я боялся провиниться – тогда бы меня загнали в камеру пыток. Это такой вертикальный бетонный пенал, чтобы протиснуться туда, нужно было пройти через узкую дверь. Даже самый худой взрослый мог находиться там только стоя. Там многие умирали, я бы точно не выдержал. Постоянно представлял жуткую картину: пытаюсь протиснуться в эту дверь, а немцы смеются и, упираясь сапогом мне в лицо, проталкивают внутрь. Старик ненадолго замолчал, будто вспоминал какие-то детали, а может быть, думал о том, способны ли мы с напарником вообще понять его слова. Временами я забывал, что Пашка сидит рядом, мне казалось, что всё рассказывалось только для меня. – Со мной в лагере была только мама, отца забрали уже давно, и мы могли только предполагать, что с ним. В сентябре мне исполнилось пятнадцать, и именно в день рождения сделали вот эту наколку. У каждого узника был такой номер. Я плакал от боли, обиды, страха – евреям по Закону вообще нельзя уродовать тело какими-либо изображениями, об этом мне рассказывал дедушка. А ещё он говорил, что любого, кто обидит еврея, Бог сильно накажет. А ведь я верил, фантазировал, как сильно все они будут мучиться, что всё им вернётся в десятикратном размере. Представлял, как их лица будут изуродованы татуировками, и даже получал от этого удовольствие. Несмотря на моё настроение, мама попросила меня пройти по бараку и благословить всех на долгую жизнь: у нас считается, что именинник обладает особым даром, особым счастьем. Я подходил к каждому, все старались сделать радостные лица, ведь у меня был праздник. Иногда мне даже кажется, что я спас многих тем, что искренне просил у Бога вызволения для них. Дойдя до угла барака, увидел девочку. Тогда мне сложно было определить, сколько ей лет, не слишком-то в этом разбирался. Она усердно пыталась стереть с запястья свой номер – тёрла землёй и грязной тряпкой. Рука была в крови от свежих уколов татуировочной иглы. – Что ты делаешь? – воскликнул я. – Ты же умрёшь от заражения крови! У нас в семье много поколений медиков, поэтому я понимал, о чём говорил. – Ну и что? Лучше сдохнуть, чем быть таким уродом, – продолжая тереть, ответила она. – Какой же ты урод? Ты очень красивая, – неожиданно для себя выпалил я. Эти слова прозвучали очень нелепо в устах такого неуклюжего толстого парня. А ведь она действительно была очень мила. До этого момента я никогда не задумывался о том, какой должна быть красивая девочка. Мне всегда казалось, что моя жена будет точно такой же, как мама – милая, добрая, всегда любящая отца. До войны мама была слегка полновата, маленького роста, с округлым носом, прямыми каштановыми волосами. У этой девочки была совсем другая внешность: рыжие кудрявые волосы, тонкая шея, тонкие черты лица, вздёрнутый нос и зелёные глаза. Обратил внимание на её длинные белые пальцы, они были просто созданы для пианино. Я подсел к ней, и мы вместе стали рисовать на земле. Она знала, что у меня сегодня праздник, я чувствовал, что со мной ей не так одиноко. Несмотря на неразговорчивость, мне всё же удалось кое-что выспросить. Её звали Симона, ей шёл пятнадцатый год. В бараке у неё никого не было – родителей немцы забрали несколько месяцев назад как переводчиков, оставив Симу с бабушкой, которая вскоре умерла. С того дня мы стали тянуться друг к другу. По крайней мере, мне так казалось. Сима была скрытной, возможно, так проявлялась защитная реакция. Порой я подумывал больше к ней не подходить: пусть бы посидела в одиночестве и поняла, нужна ей моя поддержка или нет. Всё изменилось, когда Сима заболела, у неё началась горячка. Я сидел рядом и молился, вспоминая всё, чему меня учил дед: как правильно обращаться к Богу, как давать Ему обещания. И тогда я пообещал Небесам, что если она выживет, я стану для неё всем – братом, мужем, отцом, всеми теми, кого у неё отняла война. Приму любую роль, какую она сама для меня выберет. Я был готов убить любого, кто хоть как-то обидит мою Симону. Я был никто по сравнению с ней, умной, талантливой, неземной. Она выжила. Из нашего барака почти все выжили, нас спасли в конце января сорок пятого. Не буду рассказывать об ужасах, всю жизнь стараюсь забыть их. Хочется помнить только минуты счастья, ведь они тоже были. Мы стали жить одной семьёй: я, мама и наша Сима. Конечно, мы были как брат с сестрой, о другом сначала не могло быть и речи. Но внутренне я знал, что когда-нибудь мы обязательно поженимся. Мама умерла, когда нам было восемнадцать – она заболела туберкулёзом ещё до лагеря. Спустя два года мы с Симой поженились. На свадьбе не было никого, кроме нас и раввина, который заключил наш брак перед Богом в подсобном помещении одного из городских складов Кракова. Какое-то время мы ещё пытались найти родителей Симы, но безрезультатно. Создали хорошую семью, родили троих детей. Все трудности, а их было много, переносили вместе, сообща. Вечерами она играла для меня на пианино. В эти минуты не было на свете людей счастливее. Только в одном Сима подвела меня – ушла первой, шесть лет назад. Сегодня мой день рождения – тот самый день, когда мне и ей сделали наколки. И в память о жизни, которую мы прожили вместе, я хочу навести этот номер, чтобы он был ярче. Чтобы не стёрся. Он закончил. А мы молчали. Я не знал, что сказать и уместно ли говорить что-либо. Сделал то, что должен был, – навёл номер. Ещё никогда я так не старался сделать татуировку. Ни о каких деньгах за работу, конечно же, не могло быть и речи. Я первый раз был благодарен посетителю просто за то, что он пришёл, за то, что в какой-то степени открыл мне и моему напарнику глаза на жизнь. Я впервые задумался о том, что вторая половинка – это не просто красивое тело и лицо, а человек, с которым придётся прожить до конца. Вечером, убирая инструменты в ящик, я вдруг снова вспомнил эти шесть цифр, они частично совпадали с датой рождения моего отца. Я снял трубку и позвонил ему. Просто захотелось услышать его голос.

Почему мужчины и женщины мыслят по-разному

Мужские мозги — это устройство, в котором царит идеальный порядок. У нас все разложено по отдельным коробкам. Секс — в одной «коробке», спорт — в другой, работа — в третьей. У нас есть много ящиков буквально для всего. У нас есть «ящик» для автомобиля, есть «ящик» для денег, есть «коробка», где хранятся мысли о работе. Есть коробка, где хранятся соображения насчет вас, женщин. Есть отдельный ящик для детей. Отдельная коробка — это мысли о матери. Она где-то там, в подвале. Мы все и всегда складываем по этим коробкам. И есть одно правило: пока разгребаешь один ящик, другие трогать нельзя. Если мы обсуждаем какой-то один конкретный вопрос, то просто тянемся к коробке, где у нас все «документы» по нему. Вот почему мы обсуждаем только конкретные вопросы: мы очень осторожно относимся к содержимому тех ящиков, о которых в данный момент речь не идет. С женскими мозгами все по-другому. Женский мозг — это большой шар, весь обмотанный мыслительной «проволокой». И в нем все связано со всем. Деньги связаны с машиной, машина — с работой, дети — с матерью, мать — с бабушкой, бабушка тоже обязательно к чему-то «подключена». В результате мыслительный процесс у женщин — это как широкополосная магистраль, на которой все управляется одной формой энергии — эмоциями. Вот почему женщины, как правило, помнят все. Потому что если вы берете любое событие из своей жизни и подключаете его к эмоциям, оно останется в вашей памяти навечно. Почему у мужчин все не так? Потому что, во-первых, мы часто забываем пересматривать свои коробки. Во-вторых, мы существа почти безэмоциональные. Откровенно говоря, нас вообще мало что заботит по-настоящему. А женщины, как правило, заботятся обо всем и сразу.Они просто любят этот процесс. А еще у мужчин в мозгу есть одна «коробка», о которой большинство женщин не подозревает. Это пустая коробка. Это наша любимая коробка. Если у мужчины есть шанс это сделать, он всегда достает из подсознания именно ее. Что может быть лучше, чем абсолютно пустой мозг в течение нескольких часов? Вот почему мы так любим рыбалку. И на самом деле то, о чем я тут рассказываю, подтверждено научно. Несколько лет назад Университет Пенсильвании провел исследование и обнаружил, что мужчины действительно могут отключаться, не думать ни о чем, и при этом дышать. В отличие от женщин. У них такого навыка нет. Женский ум никогда не останавливается. Они не могут просто достать коробку «ничего». Это, конечно, сводит их с ума. И заставляет чувствовать себя особенно раздраженной в моменты, когда они видят мужчину, который не делает ничего.

Найди меня...

Мы учимся отношениям всю жизнь. Количество прожитых лет не дает нам гарантий от ошибок и очередных шишек. Сколько бы знаний не было в нашей голове, сколько бы опыта за плечами, никто из нас не застрахован от чувств "не к тому человеку"... Мы встречаемся, влюбляемся, летаем от счастья, ошибаемся, оступаемся, страдаем и плачем...А потом, стиснув зубы, запираем сердце на засов и пытаемся убедить себя что одному лучше. Но сердце не обманешь. И оно вновь начинает искать. Кого-то родного среди чужой, незнакомой толпы. Кого-то близкого, кто заставит его биться чаще. Кого-то особенного, кого захочется пустить в свою душу и больше никуда не отпускать. Разделить свою жизнь пополам и заменить "я" на "мы"... Мы словно пазлы одной огромной картины, разбросанные по всему миру. Пытаемся, стараемся, притираемся, присматриваемся...В надежде отыскать свою половинку. Словно недостающий кусочек в своем сердце. Бывает причиняем боль. Сегодня ты. Завтра тебе. В поисках своего кусочка задеваем друг друга, злимся и обижаемся, наступаем на ноги и толкаемся локтями. Просто надеемся в этой толпе отыскать своего. Родного. Потому и делаем больно друг другу. Не нарочно. И не осознанно. Больнее другое. Когда пытаемся прятать свои же чувства под панцирем холодности и равнодушия. Боимся показать то, что чувствуем на самом деле. В надежде уберечь себя от нового разочарования. Вроде ничего нет, и болеть нечему. Вроде чувства под замок и ты неуязвим. Чтобы не было больше шрамов на душе и пластыря на сердце. В таком случае чем мы отличаемся от роботов? Для чего даны нам эти способности? Ощущать чувства и испытывать эмоции? Ведь именно это дает нам силы и надежду дышать. Пробовать мир на вкус и созерцать его краски. Пусть не всегда цветные. Пусть иногда черно-белые. В этом и смысл. Чувств нет только когда и нас уже нет. А пока мы живем и дышим разве это возможно? Кому это нужно? Куда деть это самое сердце, когда оно выпрыгивает от счастья? Куда деть бабочек, сходящих с ума в животе? Как заставить их угомониться? Как? Мы живем ради этих эмоций. И если бы не было слез, не познали бы радости. Если бы не знали одиночества, не познали бы вкуса любви. Не испытывая боли, не знали бы наслаждения... Нам нужно искать друг друга, несмотря ни на что. Сквозь разочарования и слезы, потери и расставания. Не бояться эмоций. Не прятаться от любви. Не запирать сердце в темноте. Оно способно любить даже если всё в шрамах. Даже если сто раз ему было больно. Лишь через бури и вьюги мы знаем насколько прекрасной бывает весна. Пока мы дышим - верьте и ждите. Надейтесь и ищите. Кого-то родного среди чужой, незнакомой толпы. Кого-то близкого, кто заставит сердце биться чаще. Кого-то особенного, кого захочется пустить в свою душу и больше никуда не отпускать. Чтобы однажды соединить две жизни воедино и заменить "я" на "мы"... Юлия Вербинская

«Мне нужен цвет»

Джим Керри — ярчайшее доказательство фразы «талантливый человек талантлив во всем». Если не верите — посмотрите крутейшую короткометражку об актере и его картинах.

Берегись автомобиля!

«Каждый, у кого нет машины, мечтает её купить, и каждый, у кого есть машина, мечтает её продать. И не делает этого только потому, что, продав, останешься без машины». Лирическая комедия о скромном и застенчивом страховом агенте Юрии Деточкине, угонявшем машины у нечистых на руку людей во благо детей, стала одним из лидеров проката СССР 1966 года и получила ряд международных кинонаград. «Берегись автомобиля» – первая совместная работа Эльдара Рязанова и кинодраматурга Эмиля Брагинского из череды последующих кинохитов: «Служебный роман», «Ирония судьбы, или С легким паром!» и другие. В основу сюжета легла городская легенда тех лет о «подвигах» советского Робин Гуда со схожим сюжетом, однако впоследствии эта версия так и не нашла своего подтверждения. В 1962 году Рязанов и Брагинский переписали городскую легенду в сценарий, добавив главному герою — борцу со взяточниками — черты Дон Кихота. Сценарий получил противоречивые отзывы от редакторов Госкино. Те посчитали, что в целом положительный персонаж, кем является Юрий Деточкин, не может угонять машины — это не вписывалось в советскую парадигму ценностей, а потому сценарий положили на полку. Однако в 1964 году авторы переписали сценарий в повесть и опубликовали ее в журнале «Молодая гвардия». Только после положительных откликов литературных критиков и читателей сценарию дали «зеленый свет» на высшем уровне. Рязанов писал: «Нам хотелось сделать добрую, грустную комедию о хорошем человеке, который кажется ненормальным, но на самом деле он нормальнее многих других. Ведь он обращает внимание на то, мимо чего мы часто проходим равнодушно. Этот человек — большой, чистосердечный ребёнок. Его глаза широко открыты на мир, его реакции непосредственны, слова простодушны, сдерживающие центры не мешают его искренним порывам. Мы дали ему фамилию Деточкин». На главную роль Юрия Деточкина пробовалось немало известных актеров (Юрий Никулин, Юрий Яковлев, Леонид Куравлев), но режиссер практически сразу выбрал кандидатуру Иннокентия Смоктуновского. Правда, уговаривать его пришлось ни много ни мало четыре года. В 1962 году режиссер не мог на него рассчитывать из-за занятости актера в съемках легендарной впоследствии картины — в «Гамлете» Григория Козинцева. Тогда на роль Деточкина утвердили Юрия Никулина, а на роль Подберезовика — Юрия Яковлева. В 1964 году Никулин отправился в длительное мировое турне с цирком и был вынужден отказаться от роли. Рязанов вновь обратился к Смоктуновскому, но снова безуспешно. И только к 1966 году режиссер смог уговорить актера, который до того момента не сыграл ни одной комедийной роли. Ему импонировала природная чудаковатость Смоктуновского, столь необходимая для остранения характера главного героя (по Брехту). И вместо академичного «Гамлета» Смоктуновскому пришлось переодеться в посредственного актера самодеятельного театра, играющего роль датского принца. Забавно, что и в самой пьесе Шекспира присутствует прием «театра в театре» (сцена Мышеловка), отчего, казалось бы, легкомысленный сюжет приобретает драматургическую и местами даже трагическую форму. Ефремов и Смоктуновский были драматическими актерами, что не могло ни отразиться на характерах главных героев, поэтому «Берегись автомобиля» получился по жанру трагикомичным. Второстепенные роли оказались не менее яркими, чем образы главных героев. Андрей Миронов и Анатолий Папанов сыграли очень важные характеры, внеся в настоящий детективный сюжет немного комедийного абсурда. Образ работника торговли Димы Семицветова — одна из самых ярких комедийных ролей Андрея Миронова. Воплотив характер типичного советского спекулянта (таких называли «волосатая лапа»), он стал олицетворением роскоши по-советски, вызывавшим как зависть, так и гнев. Герой Миронова получился карикатурным, а потому негодование Юрия Деточкина кажется вполне обоснованным на фоне таких персонажей, как Дима Семицветов и Филипп Картузов (директор пивной), чьи действия подстрекают главного героя выйти за рамки закона, который формально располагается на их стороне. Полной противоположностью видится тесть Димы Семицветова — подполковник в отставке Семен Васильевич Сокол-Кружкин — бравый буденновец, правдоруб старой закалки и воплощение совести в семье Семицветова. Герой Анатолия Папанова, зная о тайных заработках Семицветова, пытается всячески вывести на чистую воду предприимчивого зятя. Его роль содержит не так много текста, но практически все фразы протагониста Папанова разлетелись на цитаты: «Тебя посодют, а ты не воруй» или «Надо бы тебе дать под зад коленом, надо!». Еще одним заметным героем можно считать Волгу ГАЗ-21, на которой Деточкин участвовал в погоне от автоинспектора. После этой «роли» Волга стала на десятилетие главной машиной в советском кино. Этот же автомобиль снимался в других известных мосфильмовских картинах: «Бриллиантовая рука», «Три тополя на Плющихе». Кроме автопогонь в фильме можно отметить естественные декорации Москвы 1960-х. Рязанов под влиянием эстетики французской «новой волны» показал столицу расслабленной и гостеприимной. Возможно, в другое время и не появились бы персонажи, подобные Деточкину и Семицветову, которые олицетворяют собой если не вседозволенность, то пример экранного социализма с «человеческим лицом» в духе того времени. Юрий Деточкин совершает подвиги, хотя каждый советский зритель понимал, что подобные подвиги запрещены. Дима Семицветов, напротив, ведет полубогемный образ жизни: имеет, несмотря на подпольный статус, достаток, недоступный для простого советского человека. Рязанову и Брагинскому удалось создать и воплотить запоминающиеся образы из обычной городской легенды, обыграв ее в контексте реальных социокультурных изменений в стране. Мария Молчанова

Литературные мистификации Проспера Мериме

Проспера Мериме часто упрекали в литературном дендизме, да и сам он утверждал, что сочиняет для развлечения, в минуты, свободные от светских обязанностей. Упорный труд писателя он тщательно скрывал от своих друзей. Вошёл он в литературу тоже «шутя» – его первые книги были литературными мистификациями, причём такими удачными, что «купился» даже Пушкин. В мае 1825 года у парижского издателя Сотле появилась книга, которая сразу привлекла к себе внимание. Газеты и журналы поместили на нее обширные рецензии, о ней заговорили в литературных кружках и светских салонах. Книга называлась «Театр Клары Гасуль, испанской комедиантки». Во вступительной заметке переводчик Жозеф Лестранж рассказал необычайную историю жизни её автора — комедиографа и актрисы, «знаменитой в Испании», но «совершенно неизвестной на континенте». Рассказ его очень подробен. «Впервые я увидел мадемуазель Гасуль в Гибралтаре, где я находился со швейцарским полком Ваттвиля, стоявшим там гарнизоном»,— утверждает повествователь. Он приводит даты, упоминает о широко известных событиях недавней испанской истории, участником которых была Клара — дочь бродячей цыганки и правнучка «нежного мавра Гасуль, столь известного по старинным испанским романсам». Она была воспитана своим родственником, монахом и инквизитором, который лишал её светских развлечений и книг и, наконец, застав её однажды за сочинением любовной записки, запер в монастырь. Но через две недели Клара сбежала оттуда, преодолев высокую монастырскую ограду и обманув сторожей. Она поступила на сцену. Однажды завсегдатаи драматического театра в Кадисе испытали необычайное волнение. Шла пьеса «Женщина-дьявол». Имя автора — Клара Гасуль — публике было незнакомо, ничего не знала она и о сюжете комедии, и можно судить об удивлении испанского партера, который впервые увидел на подмостках инквизиторов во всем их облачении. Успех был огромен. Слава Клары Гасуль росла с каждым днем. В Кадисе вышло даже полное собрание её сочинений, которое тотчас же было внесено Ватиканом в список запрещенных книг и потому, утверждал переводчик, «представляет чрезвычайную редкость». Но французский читатель может быть спокоен: перевод сделан под наблюдением самого автора, которая даже любезно предоставила для французского издания одну из неопубликованных пьес. Казалось, невозможно сомневаться в подлинно испанском происхождении «Театра». Книгу украшал портрет «автора» — молодой женщины в испанском национальном уборе. Некоторые газеты поспешили поблагодарить Жозефа Лестранжа за изящество и точность его перевода. Однако ни Клара Гасуль, ни испанский подлинник пьес «в двух томах in quarto», ни остроумный переводчик никогда не существовали. В портрете испанской актрисы можно было без труда узнать Проспера Мериме, частого посетителя многих литературных салонов. Вскоре о молодом драматурге с восторгом заговорила либеральная и романтическая пресса, ну а в ХХ веке Леонид Филатов считал, что об этой мистификации знают все образованные люди: А нынче в любой благородной семье Любому ребенку известно от века, Что Клара Газуль — псевдоним человека, Которого звали Проспер Мериме!.. Как был обманут Пушкин Вы наверняка читали, а может быть, даже помните наизусть стихотворение Пушкина «Что ты ржешь, мой конь ретивый». Заглянув в сочинения Пушкина, каждый может убедиться, что это стихотворение наряду с другими входит в небольшой сборник «Песни западных славян» и является переводом прозаического фрагмента «Конь Фомы II» из книги, вышедшей в Париже в конце 1827 года под названием «Гузла (то есть «Гусли»), или собрание иллирийских поэм, разысканных в Далмации, Боснии, Кроации и Герцеговине». Автор книги остался неизвестен публике, однако до Пушкина дошли какие-то слухи о нем, и он поручил одному из своих друзей прояснить дело. Друг (фамилия его была Соболевский) обратился к французскому писателю Просперу Мериме. И у загадки оказалось совершенно неожиданное решение. «В 1827 году мы с одним из моих друзей задумали путешествие по Италии. Мы набрасывали карандашом по карте наш маршрут. Так мы прибыли в Венецию — разумеется, на карте,— где нам надоели встречавшиеся англичане и немцы, и я предложил отправиться в Триест, а оттуда в Рагузу. Предложение было принято, но кошельки наши были почти пусты, и эта «несравненная скорбь», как говорил Рабле, остановила нас на полдороге. Тогда я предложил сначала описать наше путешествие, продать книготорговцу и вырученные деньги употребить на то, чтобы проверить, во многом ли мы ошиблись. На себя я взял собирание народных песен и перевод их; мне было выражено недоверие, но на другой же день я доставил моему товарищу по путешествию пять или шесть переводов. Осень я провел в деревне. Завтрак у нас был в полдень, я же вставал в десять часов; выкурив одну или две сигары и не зная, что делать до прихода дам в гостиную, я писал балладу. Из них составился томик, который я издал под большим секретом и мистифицировал им двух или трех лиц»,— так много лет спустя Мериме писал Соболевскому». Мистификация оказалась успешной: за настоящий славянский фольклор «Гусли» приняли и Адам Мицкевич, и Пушкин, и многие другие. Мериме утверждал, что «Гусли» были написаны «от скуки» и из озорного желания мистифицировать доверчивого читателя и не стоили автору никаких усилий. Однако исследователи уверены, что это не так и «Гусли» явились плодом упорного писательского труда, поэтому ошибку знатоков славянского фольклора, принявших книгу за перевод подлинных славянских баллад, легко извинить. Первым мистификацию узнал Виктор Гюго, объявив о своем выводе в салоне Нодье в конце 1827 года, спустя несколько месяцев после публикации книги. Мериме вообще-то и сам не особо скрывал, что являлся автором мистификации. Он послал Гёте книгу с автографом «от автора „Клары Газуль“» (книгу Клары Газуль он послал Гёте двумя годами ранее). В своем обзоре, выпущенном летом 1828 года, Гёте указал на анаграмму «Газуль/Гузла» и назвал имя Мериме. Но эта информация распространилась не широко: лишь после того, как Пушкин сделал своё переложение, до него через Соболевского дошел слух, что это мистификация, после чего в Париж было отправлено письмо и Мериме подтвердил своё авторство. Вряд ли Мериме стал бы вводить в заблуждение Пушкина умышленно – он был большим поклонником его таланта. Мериме одним из первых во Франции оценил достоинство русской литературы и выучил русский язык, чтобы читать в подлиннике произведения русских мастеров слова. В 1849 году он перевел на французский «Пиковую даму» Пушкина, а к французскому переводу «Отцов и детей», вышедшему в Париже в 1864 году, написал предисловие.

O Fortuna в исполнении оркестра под управлением Андре Рьё

Эстрадная манера дирижера Андре Рьё и управляемого им оркестра, включающая разнообразные элементы шоу, нередко подвергается критике: мол, такое исполнение – это «попса» классической музыки. Однако тех, кто далек от подобного снобизма, выступления Андре Рьё и его оркестра неизменно восхищают. Например, такое исполнение знаменитой увертюры O Fortuna из кантаты Carmina Burana Карла Орфа.