Пять фокусов мозга, искажающих реальность

Пока вы листаете эту статью, мозг усердно трудится, создавая ментальный мир, в котором вы живете. Скорее всего, вы ощущаете себя частью мира, наполненного другими людьми, предметами и собственными мыслями. К тому моменту, как вы дочитаете это предложение, мозг декодирует данные в сенсориуме (отдел, который получает и интерпретирует сенсорную информацию), превратив знаки на экране в голос у вас в голове. Доктору Дэниелу Йону, как психологу и нейробиологу Биркбекского колледжа Лондонского университета, важно понимать, как мозгу удается этот удивительный трюк — создание иллюзии внешнего мира. Вместе со своими коллегами он нашел ответ: мозг подобен ученому. Он генерирует собственные гипотезы для интерпретации реальности. Это может объяснить, почему работа вашего мозга кажется такой быстрой и легкой. Несмотря на эффективность, у этого есть своя цена: он может легко ошибаться в восприятии или интерпретации информации. «Каждый из нас живет в своей версии реальности, сформированной собственными предположениями и прогнозами. Осознание трюков разума способно изменить то, как мы понимаем самих себя, а также помочь лучше находить общий язык с теми, кто видит мир иначе», — отметил Йон. Ваш мир — галлюцинация Люди обычно считают, что мозг дает им более-менее точную картину мира. Поэтому многие полагают, что сошли с ума, когда сталкиваются с галлюцинациями. Последние исследования показывают, что это не совсем так. На самом деле все постоянно галлюцинируют, и теории, которые выдвигает мозг, формируют восприятие. Если поместить человека в аппарат МРТ, можно увидеть, как его мозг создает собственные предположения и ожидания, даже когда перед глазами ничего нет. Например, если показать фотографию с отсутствующим большим фрагментом, зрительные зоны, которые должны быть неактивны, вспыхивают нейронными паттернами, напоминающими то, что, по мнению вашего мозга, должно там быть. В реальном времени видно, как заполняются пробелы на холсте визуального пространства. Этот процесс обычно полезен, так как он отвечает за врожденную склонность к изобретательству. По словам Йона, открытие позволяет иначе оценить природу серьезных галлюцинаций, которые встречаются у страдающих психотическими расстройствами, или у тех, кто называет себя экстрасенсами и заявляет о контактах с потусторонним. Ученые полагают, что люди с такими яркими галлюцинациями могут быть более склонны к тому, что их предположения и теории проникают в восприятие. Однако за галлюцинации и за психические недуги отвечают разные нейронные сети. Если вам что-то померещилось, это не означает, что с вашим восприятием что-то не так. Это не сбой, а фундаментальная особенность работы мозга. Вы не слушаете, что говорят другие Вы когда-нибудь открывали текст песни и с удивлением понимали, что месяцами, а то и годами неправильно слышали слова песни? Если да, вы не одиноки. Многие сталкиваются с мондегрином — ослышками в текстах песен. Эти ошибки восприятия возникают из-за того, что люди редко слышат именно то, что им говорят, так как мозг работает на опережение. Когда исследователи записывали живую речь на разных языках, оказалось, что средняя пауза между репликами в диалоге невероятно мала — около 200 миллисекунд (одна пятая секунды). Чтобы успевать, мозгу приходится забегать вперед и строить догадки о том, чем закончится фраза до ее фактического завершения. Этот процесс легко отследить в лабораторных условиях. Например, человек слышит фразу «в больнице лежит новорожденный…». МРТ покажет, что мозг уже активирует паттерн, соответствующий слову «ребенок», до того, как оно будет произнесено. Это не только экономит время в жизни, но и помогает распознать речь, которая в противном случае была бы невнятной или двусмысленной. В большинстве случаев это полезно. Однако если у мозга сложились неверные ожидания, он способен сбить вас с толку. Вы не контролируете ситуацию Мозг часто обманывает, заставляя переоценивать степень контроля над происходящим. Яркий пример тому «иллюзия контроля» — когда человек чувствует себя ответственными за вещи, на которые не способен повлиять. Обратите внимание на кнопки в общественных местах. Во многих городах есть пешеходные переходы, лифты и даже офисные термостаты с кнопками, которые абсолютно бесполезны. Эти системы управляются компьютерами или таймерами, но люди все равно нажимают на них, не подозревая, что они не работают. Они думают, что способны изменить сигнал светофора или температуру в помещении. «Эти ложные ощущения контроля пленят. Более тревожной является противоположная ошибка восприятия — «иллюзия пассивности» — когда мы чувствуем себя менее ответственными, чем являемся на самом деле», — пояснил Йон. Эти иллюзии становятся опасными в социальном контексте, например, когда люди «просто выполняют приказы». В одном исследовании 2016 года ученые из Великобритании и Бельгии изучили, что происходит в мозге, когда человек причиняет вред другому по собственному желанию и по приказу. Если доброволец выбирал мягко ударить током партнера за небольшое вознаграждение, его мозг активно реагировал на звук разряда — это признак того, что он осознает последствия своих действий. Но когда ему приказали причинить такой же удар, реакция мозга притупилась. Как будто, отказываясь от ответственности, мозг буквально перестал замечать последствия собственных действий. Хорошая новость в том, что это неизбежно, но можно научиться брать на себя больше ответственности и обрести более точное чувство контроля. В другой версии того же эксперимента с током исследователи работали с курсантами бельгийской военной академии. Несмотря на то, что их учили подчиняться приказам, эти солдаты иначе воспринимали свои действия, потому что их также учили нести ответственность за них. Даже когда им велели причинить вред, их мозг по-прежнему демонстрировал признаки осознания последствий — нейронная активность отражала понимание действий, независимо от того, был ли это их свободный выбор или приказ. «Эти результаты раскрывают нечто важное о каждом из нас: чувство контроля фильтруется теориями мозга. Мы чувствуем не столько контроля, сколько у нас есть на самом деле, а столько, сколько, по мнению нашего мозга, следует иметь», — отметил Йон. Как показали эти солдаты, через опыт и социальное обучение возможно изменить убеждения, а вместе с ними и представления о том, какую важную роль играют действия. Ваш язык тела — это «диалект» Вам может казаться, что вы неплохо читаете язык тела. Если один коллега улыбается и идет по коридору вприпрыжку, а другой плетется с поникшей головой, разве не очевидно, кто получил повышение? Но эмоции не передаются напрямую из одного мозга в другой. В ходе исследования 2012 года ученые из Израиля показывали участникам фотографии теннисисток. На одном изображении женщина казалась торжествующей, на другом — побежденной. Но есть нюанс: лица идентичны, их вырезали и вставили на разные тела. Мозг достроил эмоциональный смысл, основываясь на той позе, которую он ожидает увидеть вместе с этим лицом. Это говорит о том, что люди не видят эмоции напрямую. Они их интерпретируют, основываясь на общей картине и собственных ожиданиях. «Мы склонны предполагать, что другие люди выражают эмоции так же, как и мы, но обычно мы правильно понимаем только тех, кто двигается в схожем с нами ритме. Это объясняет, почему исследования показывают, что мы точнее считываем эмоциональные состояния — радость, грусть или злость — у людей со схожим спонтанным темпом движений. Люди, которые ходят быстро, склонны так же быстро жестикулировать и постукивать пальцами, и этот ритм становится своего рода личным «диалектом» выражения эмоций», — объяснил Йон. По его словам, несовпадающие диалекты могут объяснить множество повседневных недопониманий между друзьями, коллегами или членами семьи. Они также помогают объяснить классические конфликты между подростками и их родителями. С возрастом ритмы тела замедляются, а значит, эмоции выражаются иначе. Это приводит к тому, что каждая возрастная группа настроена на ритмы своих сверстников, поэтому подростки часто кажутся чрезмерно активными или агрессивными, а взрослые могут выглядеть для них угрюмыми или замкнутыми. Та же логика помогает лучше узнать о недопонимании в нейроразнообразном мире. Годами ученые полагали, что аутичным людям сложно понимать других. Оказалось, это работает в обе стороны: аутичные люди часто двигаются иначе (их жесты могут быть более резкими или порывистыми), им с трудом даются более глубокие эмоции и бывает трудно расшифровать намерения и чувства нейротипичных партнеров, но и нейротипичным в той же степени сложно «считывать» аутичных людей. И это логично, если принять тот факт, что каждый человек интерпретирует других через призму собственного тела. Все сводится к тому, насколько хорошо люди соответствуют той призме восприятия, которую мозг уже успел построить. Отражение в зеркале — это не вы «Мы используем мозг не только для того, чтобы познавать внешний мир и людей. Мы также смотрим внутрь себя. Однако понимание самих себя может быть столь же подвержено ошибкам, как и «считывание» окружающих. На самом деле ваше самовосприятие формируется внутренней теорией вашего мозга о том, кто вы есть. В его основе лежит уверенность — субъективное чувство убежденности в своих решениях и действиях. Но мозгу удивительно сложно определить, насколько уверенным или неуверенным вам следует себя чувствовать. Из-за этого он в значительной степени опирается на ваш прошлый опыт и ожидания», — рассказал Йон. В своих экспериментах доктор обнаружил, что люди чувствуют себя увереннее в тех ситуациях, где они уже добивались успеха в прошлом, и более неуверенно в тех, где ранее сталкивались с трудностями, даже когда их реальные результаты совершенно идентичны. Другими словами, когда человек занимается самоанализом, он испытывает ту уверенность, которую мозг ожидает от него — вне зависимости от истинных талантов, потенциала или навыков. Эти предубеждения могут стать самоподкрепляющимися, заставляя вас застревать в определенном взгляде на себя. Если в прошлом вам везло, мозг заложит оптимистичные ожидания, подпитывая уверенность, необходимую для стремлений и успеха. Но если вам не везло, он способен закрепить в вашем опыте более пессимистичные прогнозы, заставляя чувствовать неуверенность, неспособность и лишить мотивации на новые попытки. Это объясняет, почему успех так часто порождает новый успех. Одно исследование показало, что ученые, которые с трудом выиграли свой первый исследовательский грант, в дальнейшем получали больше финансирования за свою карьеру, чем коллеги, которые немного отставали на первом этапе. Разрыв между счастливчиками и неудачниками в основном определялся усилиями, а не талантом, так как проигравшие решали не подавать заявку снова. Исследователи полагают, что это происходит именно потому, что случайные удачи и неудачи закрепляются в моделях мозга возможностей человека. Подобные открытия преподносят важный урок: чувство субъективной уверенности (или ее отсутствия) могут вводить в заблуждение. Это проливает свет на депрессию, которая, по мнению некоторых психологов, подпитывается снижением субъективной уверенности, даже когда объективные навыки и способности остаются неизменными. Депрессивные мысли и чувства захватывают именно тогда, когда мозг застревает в пессимистичном представлении человека о себе. Понимание этого факта помогает разорвать порочный круг. Если осознать, что мозг не всегда прав насчет вас, открываются новые возможности, опыт и потенциальный успех, которые обновляют модель себя, а вместе с ней и иное, более точное представление о том, кто вы на самом деле. По материалам статьи «5 illusions that reveal how your brain warps reality» Science Focus

Власть времени: почему мы постоянно жалуемся на его скорость?

«Неужели уже вечер?», «Куда пропала неделя?», «Год пролетел, как один миг!» — эти фразы стали саундтреком нашей жизни. Мы произносим их так часто, что они превратились в своеобразный ритуал, объединяющий всех — от студентов до пенсионеров. Но за этой привычной жалобой скрывается фундаментальный парадокс: время объективно течет с постоянной скоростью, но субъективно оно то растягивается, то сжимается, как гармошка. Почему же с годами время неумолимо ускоряется? И что на самом деле стоит за этой жалобой — простая констатация факта или отчаянный сигнал нашей души? Научные теории: почему мозг обманывает нас? Феномен ускорения времени имеет под собой серьезные научные основания. Современная психология и нейробиология предлагают несколько убедительных объяснений. 1. Когнитивная теория Роберта Орнштейна: время как сумма событий Согласно этой теории, наше восприятие временного отрезка напрямую зависит от количества и новизны информации, которую обработал наш мозг. В детстве и юности каждый день приносит новые открытия — первое слово, первый урок, первая влюбленность. Мозг усиленно работает, создавая нейронные связи для обработки этого опыта. Когда мы оглядываемся назад, у памяти есть множество «якорей» — тех самых ярких событий, за которые можно зацепиться, и поэтому пройденный путь кажется длинным. Во взрослой жизни, погруженной в рутину, мозгу не нужно создавать столько новых связей. Офисные будни, домашние хлопоты — дни становятся похожими друг на друга. При воспоминании о таком периоде взгляду не за что зацепиться, и оно «пролистывается» быстро. Следовательно, нам кажется, что и время пролетело стремительно. 2. Теория «погружения в рост» и состояние потока Эта теория объясняет, почему время «исчезает», когда мы заняты любимым делом. Погружаясь в значимую, развивающую деятельность — будь то творчество, спорт или решение сложной рабочей задачи, — мы входим в состояние «потока». В этом состоянии наше внимание полностью сосредоточено на процессе, мы теряем ощущение себя и времени. Часы, проведенные в потоке, пролетают мгновенно, но оставляют после себя чувство глубокого удовлетворения и ощущение «прожитого» времени. 3. Теория «тоски по росту» и ностальгия Иногда самые насыщенные и счастливые периоды жизни в воспоминаниях кажутся пролетевшими быстрее всего. Это происходит потому, что, оглядываясь на них, мы испытываем ностальгию. Яркое, эмоционально окрашенное прошлое выделяется на фоне серых будней и поэтому в памяти кажется коротким, но интенсивным всплеском — словно яркая вспышка в ночи. Феноменология восприятия: что еще искажает наше чувство времени? Наше внутреннее время — хрупкая система, на которую влияет множество факторов. • Возраст. Для 10-летнего ребенка год — это 10% его жизни, а для 50-летнего — лишь 2%. Процентное соотношение прожитого отрезка к общему «стажу» жизни заставляет каждый следующий год казаться меньше предыдущего. • Физиология. Наш внутренний хронометр зависит от метаболизма. Повышение температуры тела, прием стимуляторов (кофеина, амфетаминов) ускоряют субъективное течение времени. И наоборот, анестетики и седативные препараты его замедляют. • Модель внутренних часов. Согласно этой модели, в нашем мозге существует «пейсмейкер», генерирующий нервные импульсы. В состоянии стресса или повышенного возбуждения он работает быстрее, и за единицу времени накапливается больше «импульсов». При воспоминании мозг оценивает интервал по их количеству, и насыщенный событиями период кажется длиннее. Тревога как топливо: что скрывается за жалобой? Однако научные теории — лишь часть ответа. Наша навязчивая жалоба на скорость времени — это часто замаскированный крик о помощи нашей собственной души. За фразой «как быстро летит время!» могут стоять непроизнесенные вопросы, которые мы боимся задать себе в лоб: • «Туда ли я иду?» Когда мы заняты не своим делом, живем не своей жизнью, внутреннее чувство фальши искажает восприятие. Время «пролетает», потому что мы подсознательно хотим поскорее «пролистать» эту не удовлетворяющую главу. • «Что я вообще успел(а)?» Сравнивая свои достижения с ожиданиями, мы испытываем страх нереализованности. Время летит, а список «несделанного» растет. • «Я вообще живу?» Это самый экзистенциальный страх. Ощущение, что мы не живем, а существуем на автопилоте. Время, лишенное эмоциональной окраски, не оставляет следов в памяти и бесследно исчезает. Таким образом, жалуясь на время, мы на самом деле жалуемся на качество своей жизни. Что делать? Как вернуть себе время К счастью, мы не бессильны. Вернуть ощущение «длинной» и насыщенной жизни в наших силах. Боритесь с рутиной, создавайте «вехи» Осознанно вносите новизну. Поезжайте на работу другим маршрутом, начните учить язык, посетите незнакомый район. Каждое новое впечатление — это якорь для памяти, который не даст времени «уплыть» бесследно. Стремитесь к состоянию потока Найдите деятельность, которая заставляет вас забыть о времени. Это лучший способ прожить его, а не просмотреть, как быстро прокрученное кино. Практикуйте осознанность Выделите время, чтобы выключить автопилот. Наслаждайтесь вкусом еды, ощущением воды в душе, дыханием. Время, прожитое осознанно, «весит» в памяти больше. Спросите себя: «Чего я на самом деле боюсь?» Конкретизируйте тревогу. «Я боюсь, что не реализую свой потенциал?» или «Я мало времени провожу с близкими?». Со страхом, у которого есть имя, можно работать. Заключение Время не ускоряется. Это мы замедляемся, погружаясь в рутину. Это наше восприятие затуманивается, когда мы перестаем жить осознанно. Жалоба на скорость времени — это наш внутренний компас, который пытается указать на проблему. Возможно, вместо того чтобы в очередной раз сокрушаться о быстротечности жизни, стоит воспользоваться этим сигналом. Перестать спрашивать «Куда уходит время?» и начать задавать себе гораздо более важный вопрос: «Куда ухожу я? И туда ли я хочу на самом деле?» Ответив на него, мы можем обнаружить, что у нас в распоряжении — целая вечность. Автор: Андрей Кудрявцев

Советский быт, от которого тепло на душе

Утро советского человека начиналось с радиопередач, настойчиво вытряхивающих сон из еще не проснувшихся квартир. Смахнув остатки дремы, люди спешили к завтраку, а затем отправлялись на учебу или работу. Долгое эхо рабочего дня затихало лишь к шести вечера, когда людской поток устремлялся к автобусным остановкам и станциям метро. Кто-то уставший, но с чувством выполненного долга, заглядывал в гастроном, чтобы наполнить авоську продуктами к ужину, а кто-то спешил домой, в уютный плен родных стен. Чем же таким необычным был наполнен советский быт, что и по сей день он способен откликаться ощущением душевного тепла? Советский кинематограф Вечерами, на выходных или праздниках вся семья собиралась перед телевизором, чтобы посмотреть фильм или мультфильм. Зачастую звали еще друзей или соседей. «Москва слезам не верит», «Бриллиантовая рука» и «Ирония судьбы», «Ну, погоди!» и «Жил-был пес» навсегда остались в сердцах и вызывают ностальгию у многих из нас. И даже спустя много лет, несмотря на все современные новинки и технологии, советские фильмы и мультфильмы остаются популярными, потому что в них есть что-то очень настоящее и душевное. Чувства, юмор и житейские ситуации — все это по-прежнему вызывает отклик у зрителей разных поколений и делает фильмы по-настоящему близкими. В эти фильмы было заложено много ценностей: дружба, верность, любовь к семье. Актеры не просто играли — они проживали своих героев так ярко, что сцены казались жизненными, а реплики персонажей глубоко укоренились в нашем обиходе. И по сей день, если хочется посмотреть что-то для души, то выбор падает на советские фильмы. Ковер на стене, клеенка на столе, сервиз в серванте Ими скрывали поврежденные стены и обои, «утепляли» или «звукоизолировали» комнату, а дети любили рассматривать затейливые узоры, погружаясь в сон. Ковры. В советской квартире долгое время они были неотъемлемой частью интерьера, вызывая гордость и служа символом статуса. В основном их вешали на стены, закрепляя на деревянных дюбелях или балках, а самые красивые и тяжелые экземпляры, которые считались настоящими произведениями искусства, доставались через знакомых и ценились очень дорого. Несмотря на то, что в большинстве семей использовали дешевые машинные ковры, изготовленные вручную изделия из южных республик считались настоящей ценностью. Они украшали жилища на особых торжествах и передавались по наследству, являясь выгодной инвестицией. За состоянием ковров тщательно ухаживали — чистили снегом, выбивали и регулярно проветривали. Сегодня ковры хоть и потеряли свою актуальность в быту, остаются важным элементом культурного наследия и символом советской эпохи. И если коврами покрывали стены и полы, то на стол стелили клеенку. Клеенчатая скатерть появилась в Англии XVIII века как пропитанная льняная ткань. В СССР материал назвали «масляной тканью», позже превратившейся в клеенку с синтетическими пропитками, что делало ее крайне износостойкой и удобной: ее легко чистить и можно не стирать, что особенно ценно в эпоху дефицита стиральных машин. В 50-х годах, когда развивалась химическая промышленность, клеенка стала массовым аксессуаром во многих советских домах, а также в школах и больницах, благодаря своей дешевизне, функциональности и разнообразию расцветок. Эта ткань быстро стала незаменимой частью быта, заменяя дорогостоящие и сложные в уходе скатерти из натуральных тканей. Пятна на ней можно было протереть влажной тряпочкой и не бояться оставить следы от ножа. Если все же клеенка приходила в негодность, то не возникало проблем с покупкой новой из-за ее доступной стоимости. В советское время клеенка стала символом повседневной жизни, соединяя эстетичность с практичностью, что сделало ее одним из самых распространенных предметов в домах и общественных местах. В Советском Союзе в большинстве квартир был сервант или мебельная «стенка» — своего рода витрина, в которой обычно расставляли самые красивые предметы обихода. Там стоял чайный сервиз, импортная посуда, туристические сувениры, такие как открытки, ракушки и «питейники». Особенно ценились изделия из хрусталя, которые использовались по праздникам и показывали благосостояние семьи. Со временем серванты вышли из моды, их продавали или относили на мусорку, но в некоторых квартирах они сохраняются до сих пор, а коллекционеры сегодня ценят их очень высоко. За всей внешней символичностью советского быта, подчас скромного и аскетичного, главным сокровищем оставались люди и их нерушимые связи. Не в вещах, пусть даже знаковых, виделся истинный уют, а в живом, искреннем общении. Совместные вечера у экрана, задушевные посиделки на кухне, наполненные смехом и спорами, дружеские встречи, скрепленные годами — вот что создавало то самое ощущение тепла.

Неточности переводов «Великого Гэтсби»

Слог Фрэнсиса Скотта Фицджеральда напоминает резьбу по слоновой кости. При чтении его романов не остаётся сомнений, что автор привык кропотливо вытачивать каждую фразу. Да, Фицджеральд не Пруст и не Джойс, он не сооружает из слов кносские лабиринты; проза Фицджеральда больше похожа на подглядывание сквозь полупрозрачную занавеску. Своеобразие «голоса» автора складывается из чуткости к роду людскому и склонности к развитию собственного мировоззрения в процессе написания истории. Так уж вышло, что переводы «Великого Гэтсби» довольно сильно разнятся, отчего каждый вариант можно рассматривать как знакомую историю, но с абсолютно другими акцентами и особенностями героев. Смысловая дивергенция (лингвистические свойства, культурный колорит, интертекстуальные отсылки часто теряются или утрачивают блистательность при переносе из одного языка в другой) — бич переводчиков и неизбежность, с которой им приходится работать. Впрочем, кто сказал, что пытаться «поймать журавля в руку» не нужно? Адаптации английского текста делали: • Е. Калашникова (1965); • Н. Лавров (2000); • С. Таск (2014); • С. Алукард (М. Павлова, 2015); • С. Ильин (2015). Мы точно будем говорить о переводе Калашниковой, поскольку он наиболее старый и классический, — велика вероятность, что именно в этой версии большинство из нас и прочитало книгу. Рассмотрим также варианты Лаврова и Ильина. Остальные будем «добавлять» по чуть-чуть. Поговорим о первой фразе. Каждый автор знает, как она важна. Фицджеральд начинает «Великого Гэтсби», представляя нам рассказчика, весьма неоднозначного и интересного Ника Кэррауэйя, который делится своим, так сказать, «опорным» воспоминанием: «In my younger and more vulnerable years my father gave me some advice that I’ve been turning over in my mind ever since». В дословном переводе: «В мои юные и более уязвимые годы отец дал мне один совет, который я прокручиваю в голове с тех пор». Обратите внимание на «my» в начале — герой говорит о личном опыте, о том, как он ощущал себя. Также примечательно слово «vulnerable». Оно произошло от латинского «vulnerare» — «ранить, принять боль, калечить». Теперь смотрим, как предложение перевели на русский язык разные мастера. Предупреждение: Ник Кэррауэй — многоликий персонаж. Е. Калашникова: «В юношеские годы, когда человек особенно восприимчив, я как-то получил от отца совет, надолго запавший мне в память». С точки зрения языка фраза гладкая и безупречная. Смысл при переводе несколько меняется. Калашникова лишает героя личного опыта, вместо этого возникает обобщённое суждение о том, что все люди восприимчивы. Да и восприимчивы ли? Ведь, как уже было упомянуто, более точным переводом слова «vulnerable» было бы «уязвимый», «ранимый». Н. Лавров: «В юные годы, когда я более внимательно воспринимал окружающий меня мир и прислушивался к мнению других людей, отец дал мне совет, к которому я вновь и вновь обращался в течение всей своей жизни». Субъективность и личный опыт вернулись. Но теперь изменился характер самого молодого Ника. Если в оригинале сказано только о его «ранимости», то Лавров добавляет детали, которые отсутствовали у Фицджеральда. Внезапно оказывается, что Ник «внимательно воспринимал окружающий мир» и «прислушивался к мнению других людей». И если первое можно ещё как-то оправдать (вспомним, у Калашниковой было слово «впечатлительный»), то второе суждение — полная отсебятина. Кроме того, теряется важность самого завета отца. Ведь Ник «прислушивается ко всем». Авторитет родительской фигуры сразу тускнеет. С. Таск: «В пору моей нежной юности отец дал мне совет, который я по сей день прокручиваю в голове». Пока что вариант Таска наиболее приближённый к оригиналу. Можно даже закрыть глаза на «нежную юность». С. Ильин: «В пору моей впечатлительной юности отец дал мне совет, который с того времени нейдёт у меня из головы». Пожалуй, один из самых точных по смыслу переводов первой фразы. Но существует и лучше. В интерпретации Мизининой вариант самого первого предложения в книге — выше всяких похвал: «В далёком детстве, когда я ещё был ранимым ребёнком, отец дал мне совет, над которым я размышляю до сих пор». Возвращаемся к личности рассказчика. Ник Кэррауэй — какой он? Мы узнали, что он был довольно ранимым (впечатлительным) в юности; что он мало общался с отцом (для той эпохи это, впрочем, скорее правило, чем исключение); что он поневоле привык выслушивать чужие душевные излияния. А ещё у Ника специфическое чувство юмора; он циничен почти до мозга костей, и это становится очевидным, когда мы читаем его реплики и внутренние монологи. Помимо этого, можно с уверенностью говорить о том, что у рассказчика, как и у других людей его круга, — выходцев из состоятельных родовитых семей, — есть «нюх на происхождение». То есть герой, руководствуясь опытом и интуицией, легко определяет: «свой» или «чужой». Этот острый «нюх» не подвёл его и при знакомстве с Гэтсби. На первый взгляд, Гэтсби ведёт себя безукоризненно: он вежлив, с шиком одевается, умеет вести себя в обществе, — но есть и другая сторона. В романе присутствует эпизод с любопытным контрастом: сначала Ник самозабвенно и очарованно описывает прелестную, редкую по своим свойствам улыбку Гэтсби, а затем подводит итог: «Precisely at that point it vanished — and I was looking at an elegant young rough-neck, a year or two over thirty, whose elaborate formality of speech just missed being absurd». В дословном переводе: «Именно в этот момент она (улыбка) исчезла — и я увидел элегантного молодого мужлана, на год-два старше тридцати, чья изысканная формальность речи почти доходила до абсурда». Красноречиво выражение «rough-neck» («грубая-шея»). Оно идиоматическое. Его исторические корни связаны с родом деятельности, требующим от человека физической силы, выносливости и решительности, отсутствия изнеженности; так первоначально называли промышленников, работников нефтяных вышек, а затем этим составным словом стали называть любого человека, отличающегося грубостью — внешней или внутренней. «Rough-neck» величали как простых работяг, так и вышибал клубов, бандитов, хулиганов. Поэтому «elegant rough-neck» — это по сути оксюморон. «Элегантный мужлан» или «элегантный деревенщина» — самые подходящие варианты на русском языке. Какие эквиваленты подобрали профессиональные переводчики? Калашникова: «Но тут улыбка исчезла — и передо мною был просто расфранченный хлыщ, лет тридцати с небольшим, отличающийся почти смехотворным пристрастием к изысканным оборотам речи». «Хлыщ». Не лучший перевод. Заглянем в любой словарь и убедимся, что «хлыщ» — синоним к «пижону», «фату», «франту» (высокомерному и одетому по последней моде человеку). Оксюморон теряется. Переводчик поскупился, — и мы получили одну характеристику Гэтсби вместо двух. Лавров: «Именно в этот миг она (улыбка) исчезла, и я вновь смотрел на элегантного молодого возмутителя спокойствия лет тридцати с небольшим, питавшего слабость к светским оборотам речи, которая порой граничила с абсурдом». «Возмутитель спокойствия». Это уже смешнее. «Возмутителю спокойствия» (подразумевается совершённое действие) совсем не обязательно быть «мужланом» (подразумевается качество). Нет ощущения, что Ник раскусил нового знакомого в два счёта. Смысл не передан. Впрочем, у Лаврова это, видимо, часто происходит. А вот Ильин снова гений! Его вариант бьёт почти в самую точку: «И как только я понял всё это, она истаяла — передо мной сидел хорошо одетый, но явно неотёсанный человек тридцати одного — тридцати двух лет, почти нелепый в его усилиях церемонно выстраивать речь…» Перевод художественной литературы — это всегда балансирование между творческими амбициями и скрупулёзной точностью. Перед переводчиком непростая задача: передать не только буквальный смысл, но и дух произведения, его эмоциональную окраску и культурный контекст. И, как мы видим на примере «Великого Гэтсби», в результате на свет могут появиться самые разные «пересказы», чья образность иногда превалирует над аутентичностью.

Власть женщинам: история матриархата от древних времен до наших дней

Более 35 тысячелетий человечество жило в неразрывной связи с природой, черпая блага из ее щедрых источников. В эпоху палеолита первобытные племена кочевали в поисках пропитания, охотились, собирали плоды и оберегали свои хрупкие жилища. Этот неустанный труд требовал от них силы, ловкости и глубокого знания окружающего мира. Женщины, хранительницы очага, брали на себя основную тяжесть хозяйственных забот, обрабатывая природные ресурсы и готовя пищу, что делало их сердцем общественной жизни, овеянным матриархальным укладом. Мужчины же посвящали себя охоте и защите племени от опасностей. Среди этих древних сообществ расцветал культ женского начала. Археологи и по сей день находят первобытные статуэтки, высеченные из кости и камня, чьи формы и линии воспевают женскую красоту и плодородие. С наступлением неолита, около семи тысяч лет назад, жизнь людей преобразилась. Приручение животных, возделывание земли и создание более совершенных орудий труда открыли новые горизонты. В хозяйственной деятельности все большую роль стали играть мужчины, выступая в роли защитников и добытчиков. Постепенно влияние мужчин крепло, что привело к смене матриархата патриархатом, той эпохе, когда власть перешла в руки отцов. Мужчины заняли главенствующее положение в обществе, вершили судьбы и принимали решения, в то время как роль женщины ограничивалась домашним очагом. Так общество, основанное на равноправии, уступило место иерархии, где во главе стояли мужчины. Сегодня в самых отдаленных уголках планеты горстка общин бросает вызов всевластию патриархата, экспериментируя с иными путями бытия. Простираясь от Индонезии до Кении, от Китая до Мексики, от Эстонии до Индии, женщины занимают центральное место в жизни общин, где мужчинам отведена роль второго плана. Сотрудничество вместо Господства Матриархат — это социальная структура, в которой мать занимает главенствующее положение в семье. Но вопреки распространенным заблуждениям, это не просто перевернутый патриархат. Он зиждется на социальных моделях, в основе которых лежит гармония, общность и горизонтальное взаимодействие, а не иерархия. Матриархальные общества коренных народов были исследованы и описаны Хайде Геттнер-Абендрот, основательницей Международной Академии Современных Матриархальных Исследований и Матриархальной духовности (HAGIA). В культурах этих народов взаимодополняемость торжествует над доминированием. Роль мужчины в них переосмыслена: отбросив стремление к власти, они поддерживают принятие коллективных решений и посвящают себя созиданию в других областях. Матриархальное общество зиждется на четырех столпах: экономическом, социальном, политическом и культурном. В экономике наследование идет по материнской линии. Женщины объединяют ресурсы, и матриарх клана мудро обеспечивает их перераспределение. В социальной части материнство занимает ключевое место: дом — священный очаг и символ стабильности. Воспитание детей осуществляется коллективно. В политической сфере мужчины и женщины равноправно участвуют в принятии решений, касающихся благополучия общины. В духовной сфере эти общества поклоняются женским божествам, видя в природе воплощение женского начала. Народные танцы и песни — их гордость и наследие, передаваемые из поколения в поколение. В этой системе именно женщины формируют экономику и социальную жизнь, и их авторитет не подлежит сомнению. Эта реальность разительно контрастирует с принципами западного мира. Основой этих систем является матрилинейность, передающая имена и традиции по материнской линии, и матрилокальность, ставящая дом и женщину в центр внимания и ответственности. Несмотря на географическую разрозненность и принадлежность к различным культурам, некоторые общины демонстрируют схожие формы социальной организации. Народ Мосо, проживающий на юго-западе Китая, — один из осколков исчезающих матрилинейных и матрилокальных обществ. Женщины здесь — главы общины, владелицы земли и распорядительницы экономической жизни. Они вольны выбирать себе партнеров и менять их, заключая так называемый «свободный брак». Мужчина живет попеременно в домах своей жены и своей матери, будучи гостем в первом и полноправным членом семьи во втором. Это явление носит название «свадебного визита». Однако в наши дни все больше пар предпочитают жить вместе в доме жены. Управляемые по законам материнской линии, минангкабау, мусульманский народ Индонезии, насчитывают три миллиона душ на острове Суматра. Этот народ являют собой крупнейшее в мире общество, где родство ведется по женской линии. После развода женщины получают опеку над детьми и домом, а мужья становятся не более чем «гостями». Подобно народу мосо, роль опекуна для детей исполняет дядя, а не биологический отец. В Хучитан-де-Сарагоса, на юге Мексики, известном как «Город женщин», грани между мужским и женским мирами очерчены с железной ясностью. Женщины — душа и сердце рынка, хранительницы финансов, в то время как мужчины занимаются производством и политикой. В Мегхалае, на северо-востоке Индии, народность хаси — исключение из консервативной картины страны. В то время как большинство индийских женщин зависимы от мужской финансовой воли, женщины-хаси властвуют над домашней казной. Даже работающие мужчины обязаны отдавать весь свой заработок в женские руки. С 1990-х мужское меньшинство оспаривает эту модель, требуя пересмотра традиционных правил во имя гендерного равноправия. На небольшом острове Кихну, у южного побережья Эстонии, известном как «Остров женщин», женщины традиционно исполняли обязанности, возложенные на мужчин во время их морских походов. Сама сила обстоятельств превратила эту практику в законную власть. И сегодня, несмотря на присутствие мужчин, именно женщины несут в массы образование, культуру, общественную жизнь и ремесленные традиции. Культурные традиции Кихну, включая уникальный институт брака, внесены в список нематериального культурного наследия ЮНЕСКО в 2003 году как бесценное наследие. В Тумаи, Кения, женщины пошли дальше — изгнали мужчин. Эта деревня, основанная в 1991 году женщинами из этнической группы самбуру, стала прибежищем для разведенных и подвергшихся насилию со стороны мужей. Женщины строят здесь настоящую демократию, основанную на стопроцентном участии, и живут в условиях полной самодостаточности: они самостоятельно занимаются разведением коз, священными ритуалами, строительством вольеров и охотой. Несмотря на вдохновение, которое несут эти модели, они хрупки. Туризм напрямую угрожает образу жизни, особенно среди Мосо, где любопытство к их обычаям, особенно любовным, превращает традицию в театральное представление и постепенно разрушает их культуру. Важно помнить, что разнообразие и уважение к другим моделям жизни помогают нам понять, каким богатым и многогранным может быть наш мир. Может быть, именно опыт этих обществ подскажет нам новые идеи о равенстве и гармонии в будущем.

«Франкенштейн»: может ли собранное тело дышать, кровоточить и мыслить

Чудовище Франкенштейна вновь возвращается к жизни. В связи с выходом новой экранизации готического шедевра Мэри Шелли от Netflix, снятой Гильермо дель Торо, интересно взглянуть на историю о возвращении к жизни глазами анатома. Может ли собранное из частей тело дышать, кровоточить или мыслить? Когда Шелли написала «Франкенштейна» в 1818 году, анатомия была наукой на грани открытий и респектабельности. Публичные анатомические театры собирали толпы, похитители трупов поставляли медицинским школам нелегальные тела, а электричество сулило новые прорывы в понимании искры жизни. Роман Шелли идеально уловил этот момент. На творение Виктора Франкенштейна повлияли реальные научные дискуссии: эксперименты Луиджи Гальвани с подергивающимися под действием тока лягушачьими лапками и демонстрации Джованни Альдини, заставлявшие казненных преступников корчить лица от разрядов. Для аудитории начала XIX века жизнь действительно могла казаться делом анатомии и электричества. Первая проблема для любого современного Франкенштейна сугубо практическая: как собрать тело. В романе Шелли Виктор «собирал кости из склепов» и «нечестивой рукой вторгался в сокровенные тайны человеческого тела», отбирая фрагменты трупов «с заботой» об их пропорциях и прочности. С анатомической точки зрения, на этом этапе эксперимент обречен на провал. После извлечения из тела ткани быстро разрушаются: мышечные волокна теряют тонус, сосуды разрушаются, а клетки, лишенные кислорода, начинают отмирать в течение нескольких минут. Даже охлаждение не может сохранить ткани пригодными для трансплантации дольше, чем на несколько часов. Для присоединения конечностей или органов потребовался бы хирургический анастомоз — точное соединение артерий, вен и нервов с помощью швов тоньше человеческого волоса. Представление о том, что можно сшить целое тело «инструментами жизни» и восстановить кровообращение в стольких местах соединений, противоречит как физиологии, так и хирургической практике. Описание процесса сборки у Шелли расплывчато. По оценкам профессора анатомии Мишель Спир и доцента кафедры анатомических наук Бристольского университета Эллисон Фулфорд, только для соединения конечностей потребовалось бы более 200 хирургических соединений. Каждый фрагмент ткани должен был быть подобран так, чтобы избежать отторжения иммунной системой, а всю конструкцию необходимо было бы поддерживать в стерильности и обеспечивать кровоснабжением, чтобы предотвратить отмирание тканей. Иллюзия электричества Допустим, все части успешно встанут на свои места. Сможет ли электричество вернуть тело к жизни? Опыт Гальвани с лягушками ввел многих в заблуждение, заставив поверить в это. Однако электричество лишь стимулирует нервные мембраны, передавая импульсы клеткам. Это не более чем кратковременная имитация жизни, а не ее восстановление. По этому принципу работают дефибрилляторы: своевременный разряд способен «перезапустить» сердце, потому что сам орган жив, а его ткани по-прежнему способны проводить сигналы. Когда клетки умирают, их мембраны разрушаются, как и внутренняя химия организма. Никакой ток, какой бы сильный он ни был, не может восстановить это равновесие. Проблема мышления Даже если бы монстра удалось заставить двигаться, смог бы он мыслить? Мозг — самый «прожорливый» орган, требующий постоянного притока богатой кислородом крови и глюкозы для энергии. Жизненно важные функции мозга работают только при строго контролируемой температуре тела и зависят от циркуляции жидкостей — не только крови, но и спинномозговой жидкости (СМЖ), которая перекачивается под определенным давлением, доставляя кислород и выводя продукты жизнедеятельности. Мозговая ткань остается жизнеспособной всего шесть-восемь часов после извлечения из тела. Чтобы сохранить ее в течение этого времени, мозг необходимо охладить льдом или поместить в специальный раствор, богатый кислородом. В этот период клетки еще какое-то время способны функционировать — передавать сигналы и выделять химические вещества. Охлаждение мозга уже используется в медицине, например, после инсульта или у недоношенных детей, для его защиты и снижения повреждений. Теоретически охлаждение мозга донора перед трансплантацией может помочь продлить его жизнеспособность. Если удается пересаживать лица, сердца и почки, почему нельзя сделать это с мозгом? Сосуды быстро пересаженного мозга можно было бы соединить с новым телом, но перерезанный спинной мозг оставил бы тело парализованным, с потерей чувствительности и искусственной вентиляцией легких. При восстановленном кровообращении, пульсирующем потоке СМЖ и неповрежденном мозговом стволе пробуждение и ясность сознания могли бы быть возможны. Но без сенсорной информации могло бы такое существо обладать полным сознанием? Мозг хранит каждое воспоминание, мысль и действие, и получение донорского органа было бы губительным, так как он запрограммирован на чужую личность и наследие воспоминаний. Новые воспоминания смогли бы формироваться, но лишь те, что получены из тела, сильно ограниченного отсутствием движения и ощущений. Итальянский хирург Серджо Канаверо, известный своим неоднозначным заявлением, говорил, что пересадка человеческой головы может обеспечить «экстремальное омоложение». Но помимо этических проблем, это потребовало бы восстановления всех периферических нервов, а не просто соединения спинного мозга — задача, выходящая за рамки современных возможностей. Жизнеобеспечение, а не воскрешение На сегодняшний день медицина способна заменить, восстановить или поддерживать многие органы. Врачи занимаются трансплантацией, аппараты позволяют крови циркулировать, а легким вентилироваться. Но это акты поддержания жизни, а не сотворения. В отделениях интенсивной терапии граница между жизнью и смертью определяется не бьющимся сердцем, а активностью мозга. Когда она необратимо прекращается, даже самая сложная система поддержки может сохранить лишь видимость жизни. Не зря полное название романа звучит как «Франкенштейн, или Современный Прометей». Это история не только о научных амбициях, но и об ответственности. Неудача Франкенштейна заключается не в его анатомическом невежестве, а в моральной слепоте: он создает жизнь, не понимая сути человеческой природы. Спустя два столетия специалисты все еще борются с похожими вопросами. Достижения в области регенеративной медицины, создания нейронных органоидов и синтетической биологии раздвигают границы понимания жизни, но они же напоминают, что жизненную силу нельзя свести к одному лишь механизму. Анатомия показывает, как работает тело, но не объясняет, в чем ценность жизни. По материалам статьи «Frankenstein: could an assembled body ever breathe, bleed or think? Anatomists explain» The Conversation

«Девушки Гибсона» — эфемерный идеал «прекрасной эпохи»

На рубеже веков, в период расцвета Belle Époque, Америка была очарована новым образом — «девушками Гибсона». Созданные гением художника Чарльза Даны Гибсона, они стали не просто иллюстрациями, а настоящим культурным феноменом, воплотившим чаяния и надежды эпохи, ее взгляд на идеальную женщину. «Девушки Гибсона» подчеркнули волну эмансипации, охватившую общество, и задали ориентир для подражания, диктуя моду и определяя представления о красоте. Но, как и любой идеал, привязанный к своему времени, «девушки Гибсона» оказались хрупкими и уязвимыми перед лицом перемен, демонстрируя фундаментальную истину: у каждой эпохи — свой идеал. Гибсон, вопреки распространенному мнению, не сотворил этот образ из ничего. Он сам подчеркивал, что лишь обобщил черты, увиденные им в американских женщинах, в их стремлении к активности, независимости и самореализации. «Я видел ее на улицах. Я видел ее в театрах. Видел в церквях… Нация создала этот тип», — говорил художник, акцентируя, что его «девушка» — скорее верно и вовремя подставленное «зеркало», чем изобретение. Это признание делает образ Гибсона еще более значимым, подчеркивая, что он уловил и запечатлел дух времени, его растущее уважение к сильной, уверенной в себе женщине. «Девушка Гибсона» — антитеза викторианской хрупкости и пассивности. Она спортивна, образованна, обладает чувством юмора и не боится выражать свое мнение. Ее образ тиражировался в глянцевых журналах и на рекламных плакатах, становясь своеобразным вирусным трендом эпохи. Она диктовала моду на корсеты, подчеркивающие S-образный силуэт, и широкие плечи, намекающие на силу и энергию. Стать «девушкой Гибсона» означало соответствовать самым современным представлениям о красоте и успешности. Триумф идеала был скоротечным. История Эвелин Несбит, одной из самых известных моделей, воплощавших образ «девушки Гибсона», стала ярким примером уязвимости этого идеала. Ее трагическая вовлеченность в скандальное убийство нанесла серьезный удар по репутации «гибсоновского» стандарта, обнажив противоречия между внешним блеском и внутренней реальностью. Трагедия разразилась на крыше театра Мэдисон-Сквер-Гарден на представлении «Мамзель Шампань». Гарри Тоу, муж Эвелин Несбит, — человек, склонный к садизму и неконтролируемым вспышкам гнева, — выстрелил три раза с близкого расстояния в лицо Стэнфорда Уайта, бывшего любовника своей жены, отношения с которым у нее начались еще до совершеннолетия. Главной же причиной угасания «девушек Гибсона» стали глобальные социокультурные изменения, вызванные Первой мировой войной. Война кардинально изменила роль женщины в обществе, вынудив ее взять на себя «мужскую» работу и проявить невиданную до этого силу и независимость. Идеал красоты, скованный корсетами и светскими условностями, оказался неактуальным. На смену ему пришла «новая женщина» — более свободная, энергичная и независимая, одетая в более удобную одежду и стремящаяся к равенству во всех сферах жизни. «Девушки Гибсона», как культурный феномен, не только отразили надежды и устремления «прекрасной эпохи», но и наглядно продемонстрировали, как социальные потрясения и изменения в общественном сознании могут привести к закату даже самых популярных и влиятельных культурных идеалов. История этого образа — это напоминание о том, что идеал красоты – это не нечто вечное и неизменное, а продукт своего времени, обусловленный конкретным историческим контекстом и подверженный постоянной трансформации. Каждой эпохе — свой идеал, и «девушки Гибсона» были прекрасным воплощением очарования и противоречий своей.

Генетическая кухня: еда и ДНК

Наши гены играют ключевую роль в том, как наше тело перерабатывает пищу. Чтобы это понять, представим себе две древние популяции людей. Одна, живущая на открытых пространствах, питалась преимущественно мясом бизонов, богатым белком. Другая, обитавшая в северных лесах, существовала за счет кореньев и растений, содержащих большое количество клетчатки. В течение многих поколений благодаря естественному отбору у первой группы людей выживали и оставляли больше потомства те, кто обладал генами, обеспечивающими эффективное усвоение белка. Их организмы были лучше приспособлены к такой диете. Аналогично, во второй группе преимущество получали те, кто имел гены, способствующие эффективному перевариванию клетчатки, поскольку это было основой их питания. Таким образом, в наших генах заложена информация о том, как наш организм метаболизирует различные вещества. Эти генетические особенности, сформировавшиеся на протяжении тысячелетий под влиянием доступных пищевых ресурсов, определяют, как мы усваиваем пищу, и в итоге влияют на формирование кулинарных традиций и национальных кухонь разных народов. Гены, унаследованные от предков, адаптированных к определенным диетам, продолжают определять наше пищевое поведение и предпочтения даже в современном мире с его разнообразным питанием. Это не означает, что мы ограничены генетически предопределенной диетой, но наши гены влияют на то, как эффективно мы усваиваем различные типы пищи. Почему китайцы не пьют молоко? Ключевую роль сыграли исторические условия — ограниченные пастбища и традиционный рацион на основе риса, морепродуктов и растительной пищи сформировали соответственно низкую популярность молочных продуктов и их замену более привычными источниками питательных веществ. В результате у китайцев сформировался стереотип, что молоко не является необходимым компонентом питания, а белки, кальций и витамин D они получают из местных продуктов. Как следствие — непереносимость лактозы у 93% взрослого населения и практически полное равнодушие к молоку. Этот факт обусловлен тем, что у большинства китайцев отсутствует фермент лактаза, необходимый для переваривания молочного сахара. И если в детском возрасте переваривание молока не вызывает сложностей, то у взрослого населения способность к этому снижается, что делает употребление молочных продуктов затруднительным и зачастую вредным для пищеварения. Так что если вас беспокоит нарушение пищеварения после того, как вы выпили молока, может оказаться, что ваши предки были родом из южной Азии. Почему бобы противопоказаны каждому пятому итальянцу? Около 20% итальянцев и жителей других Средиземноморских стран страдают от дефицита фермента глюкозо-6-фосфатдегидрогеназы (Г6ФД), который играет важную роль в защите эритроцитов от разрушения. У людей с этим генетическим дефицитом потребление бобовых — таких как нут, соя, горох и фасоль — может вызвать опасный процесс гемолиза, при котором красные кровяные клетки разрушаются ускоренными темпами. В качестве триггера для этого процесса выступают оксиданты, содержащиеся в бобовых. Люди, страдающие дефицитом Г6ФД, должны строго избегать продуктов, вызывающих гемолиз, чтобы предотвратить развитие гемолитической анемии. Особенно опасна фасоль фава, которая часто преподносится как полезная диетическая закуска, однако у людей с дефицитом фермента она может вызвать тяжелые реакции. Дополнительно к бобовым, вызвать гемолиз также могут пажитник, незрелые персики, пищевые красители красного и оранжевого цвета и даже пыльца некоторых растений. Сбалансированное питание и отказ от перечисленных продуктов — ключевые меры для поддержания здоровья при дефиците Г6ФД. А какую еду не способен переварить русский желудок? Копальхем Национальное блюдо народов Севера. Представляет собой ферментированное мясо, которое у европейцев вызывает отвращение, считается гнилым или тухлым. Готовится оно путем длительной ферментации туши оленя в торфяных болотах без доступа кислорода, что делает мясо мягким и калорийным. Однако это крайне опасная еда, поскольку в ней содержится множество трупных токсинов, таких как нейрин, путресцин и кадаверин, которые вызывают серьезное отравление и могут привести к смерти. В отличие от европейцев, у северных народов есть особый фермент цитохром Р450, позволяющий безопасно расщеплять эти яды и использовать ферментированное мясо как источник быстрой энергии. Касу Марцу Этот сыр из Сардинии, мягко говоря, на любителя. Его ферментируют дольше обычного, а впоследствии заселяют личинок сырной мухи. Активность личинок, питающихся разлагающейся сырной массой, придает продукту особый резкий вкус и сильный запах. Употребляют этот деликатес, не удаляя личинки. Рекомендуется использовать защитные очки, так как личинки способны высоко (до 15 сантиметров!) прыгать и попасть в глаза. У коренных жителей Сардинии желудочный сок обладает повышенной кислотностью, что позволяет им без проблем переваривать настолько экзотическое блюдо. Однако пищеварительная система среднестатистического россиянина не адаптирована к такой пище. Навозник серый Близкий сородич шампиньона ценится как изысканное лакомство в европейских странах, и многие признают его превосходные вкусовые качества. Однако употребление этого гриба не стало популярным в русской кулинарной традиции. Причина кроется в том, что в России грибы часто выступают в роли закуски к алкоголю, а не как самостоятельное угощение. Употребление же навозника, содержащего несовместимое с алкоголем вещество — коприн, может привести к отравлению, чреватому летальным исходом.

Как шляпник и железнодорожный служащий положили начало исследованиям рака

В 1925 году один из самых престижных медицинских журналов в мире, The Lancet, опубликовал сенсационные выводы, настолько значимые, что редакторы посвятили им необычное вступление: «Два следующих текста знаменуют собой событие в истории медицины. Они содержат подробное описание длительного и интенсивного исследования происхождения злокачественных новообразований и, возможно, предлагают решение главной проблемы рака». В день, когда была запланирована публикация, слухи начали распространяться за пределы научного сообщества. «Толпа собралась на улице перед офисом The Lancet, — писал Питер Фишер для Popular Science. — Сначала это было просто скопление людей, как происходит сотни раз на дню без видимой причины в Нью-Йорке, Чикаго или Сан-Франциско. Но эта толпа росла с каждой минутой, пока не заполнила Стрэнд и не нарушила нормальное движение на улице». Эта толпа, пояснял Фишер, «была тихой и терпеливой, пульсирующей от глубокого волнения». Слух о том, что раковый «микроб» впервые был обнаружен под микроскопом, сотрясал Лондон. К 1920-м годам открытие новых микробов стало почти обыденным делом. В золотой век бактериологии ученые были заняты идентификацией микробов, ответственных за многие смертоносные болезни человечества. Холера, туберкулез, столбняк, пневмония — все они были связаны с конкретными «микробами». Открытие нового микроба, даже для такой страшной и малоизученной болезни, как рак, могло бы стать всего лишь очередной новостной статьей. Однако особенностью этого заявления были невероятные исследователи, стоявшие за открытием: уважаемый лондонский шляпник и бывший служащий железнодорожной станции — оба чужаки для официального медицинского сообщества. Загадочный дуэт Шляпник Джозеф Эдвин Барнард вел двойную жизнь в духе Джекила и Хайда, хотя и без готических элементов знаменитого произведения Роберта Льюиса Стивенсона. Днем Барнард изготавливал шляпы в респектабельной лондонской мастерской J. Barnard & Sons, основанной его отцом. А по ночам он спешил в свою личную лабораторию, одержимый целью обнаружить все более мелкие микробы. Мужчина экспериментировал с новыми методами микроскопии, включая ультрафиолетовое излучение и фотопластинки, разрабатывая собственные линзы и оборудование, чтобы раздвинуть границы возможностей обычной оптики. Путь бывшего железнодорожного служащего Уильяма Эварта Джая к медицине был столь же нестандартным и куда более загадочным. Это озадачило бы даже Шерлока Холмса. Железнодорожный служащий, родившийся в 1889 году под именем Уильям Эварт Буллок, сменил фамилию в 1919 году по неизвестной причине. Согласно одной из теорий, он хотел избежать путаницы с Уильямом Буллоком, выдающимся бактериологом из Лондонского госпиталя и почетным профессором Лондонского университета. Другая теория предполагает, что в знак поддержки мужчина взял фамилию своей жены, Эльзы Джай, обаятельной суфражистки, которая вернула свою девичью фамилию после борьбы за избирательные права женщин. Однако журнал Popular Science сообщал о существовании более таинственной истории, стоявшей за сменой фамилии: больной благотворитель Уильям Эварт Джай (который имел те же имя и среднее имя) якобы финансировал медицинское образование железнодорожного служащего и ранние исследования рака, и тот сменил фамилию в знак благодарности. Согласно еще одной версии, этим благодетелем был его тесть. Какой бы ни была правда, смена фамилии лишь усилила его загадочную репутацию в медицинском сообществе. Продвижение исследования рака Когда Джай и Барнард впервые встретились в Лондоне, их партнерство объединило два важных навыка, которые в то время были необходимы для прогресса в исследовании: познания Джая в экспериментальной биологии и теории микробов, приобретенное им за долгие часы в лаборатории, и исключительный опыт Барнарда в работе с микроскопами и методами визуализации. Вместе эта необычная пара взялась за разгадку тайн рака. Их сотрудничество опиралось на десятилетия прогресса, начавшегося в 1870-х годах, когда врач из Восточной Пруссии Роберт Кох разработал новаторские методы наблюдения за микробами под микроскопом. Разработки Коха, включавшие использование красителей для улучшения контраста образцов и микрофотографии для фиксации изображений микробов, привели к открытию возбудителей сибирской язвы и других патогенов. В то же время французский химик Луи Пастер на основе этих открытий создавал вакцины. К 1920-м годам наука и медицина руководствовались в целом простой идеей: найдешь микроб — найдешь лекарство. Именно поэтому открытие Джаем и Барнардом «частиц» было объявлено редакторами The Lancet «событием в истории медицины». Статья Барнарда содержала фотографии того, что им удалось зафиксировать под микроскопом. Мужчина писал, что некоторые клетки «имеют, по-видимому, утолщенную стенку, в то время как другие тонкие и плохо просматриваются». Барнард полагал, что эта разница в толщине возникает из-за репликации вируса внутри клеточных стенок. Подтвердив наличие вируса рака, научное сообщество надеялось и ожидало, что вакцина от рака вскоре появится на горизонте. Журналист Фишер писал в 1925 году: «Джай и его коллеги из Британского совета медицинских исследований сейчас заняты экспериментами по разработке противораковой вакцины, которая не позволит микробу закрепиться в организме». Хотя медицинское сообщество считало Барнарда любителем, его вклад был выдающимся. Комбинируя ультрафиолетовый свет со специальными точными линзами, он создавал достаточно чувствительные инструменты, чтобы уловить отдельные микроорганизмы. Для этого требовался особый ультрафиолетовый свет с очень короткой длиной волны, измеряемой миллиардными долями метра: чем меньше длина волны, тем меньший объект можно увидеть. Микроскоп Барнарда первым позволил добиться такого высочайшего разрешения. А кропотливые исследования Джая привели его к формулировке двухфакторной теории рака, которую он описал в The Lancet в 1925 году: «Вирус сам по себе неэффективен. Второй специфический фактор, полученный из экстрактов опухоли, разрушает клеточную защиту и позволяет вирусу инфицировать». Его теория предполагала, что рак возникает не только из-за бактерии, как туберкулез. Но он также не возникает исключительно из-за поврежденных клеток или внешних раздражителей (то, что сегодня называют канцерогенами). Вместо этого, как он предположил, рак возникает в результате взаимодействия клеток, поврежденных внешними факторами, и вируса. Эксперименты Джая показали, что он не может вызвать опухоль, используя только жидкость, содержащую вирус, или только экстракт опухолевой ткани. Но когда мужчина сочетал эти два фактора, у цыплят формировались опухоли. Влияние на современные исследования Двухфакторная теория Джая была не совсем верной, но она указала исследователям рака верное направление. Спустя столетие все еще нет решения центральной проблемы рака. Тем не менее, можно с уверенностью сказать, что предисловие к статье в The Lancet не было преувеличением. Как и предполагали редакторы, это открытие окажется одним из самых важных событий в истории медицины, заложив основу для современных исследований рака на молекулярном уровне. Сегодня известно, что рак — это не единичное заболевание, вызываемое определенным микробом в сочетании с поврежденными клетками или внешними раздражителями, а сложная группа заболеваний, в основе которой лежат генетические мутации, факторы окружающей среды и в некоторых случаях вирусы, такие как вирус папилломы человека или вирус Эпштейна — Барр. Вместо охоты за одним возбудителем современные исследователи рака направляют свои мощные линзы на внутренние механизмы клеток. Сегодня электронные микроскопы и сверхточная визуализация, используются для изучения внутренних клеточных структур и молекулярных путей, контролирующих рост и гибель клеток. Хотя оптимизм 1925 года сменился пониманием всей сложности проблемы, за все это время удалось достигнуть огромного прогресса в области профилактики, раннего выявления и лечения рака. Он все еще остается одной из основных причин смерти, но появились методы лечения, продлевающие жизнь, улучшающие прогнозы для пациентов и дающие реальную надежду на будущее. Открытие Джая и Барнарда не только «показало» раковый «микроб». Оно продемонстрировало, чего может достичь наука, оставаясь доступной для аутсайдеров и энтузиастов, стремящихся изменить мир к лучшему. По материалам статьи «How a hatter and railroad clerk kickstarted cancer research» Popular Science