Иосиф Бродский. «Писатель — одинокий путешественник» (Письмо в «Нью-Йорк Таймс») Уважаемый господин Издатель, оглянувшись на стены родного Содома, жена Лота, как известно, превратилась в соляной столб. Поэтому среди чувств, которые я испытываю, берясь сейчас за перо, присутствует некоторый страх, усугубляющийся еще и полной неизвестностью, которая открывается при взгляде вперед. Можно даже предположить, что не столько тоска по дому, сколько страх перед неведомым будущим заставили вышеупомянутую жену сделать то, что ей было заповедано. Мне оглядываться не запрещено. Больше того, я имею возможность оглянуться в довольно комфортабельных условиях и зафиксировать открывшуюся картину на бумаге, в данном случае на страницах, любезно предоставленных мне газетой «Нью-Йорк Таймс». Но я не вполне убежден, что изображаемая мной картина удовлетворит всех ее, картины, зрителей. Что ж, в свое оправдание я могу только сказать, что, хотя «большое» — как писал один русский поэт — «видится на расстояньи», на таком расстоянии от объекта, как нынешнее, кое-что становится уже расплывчатым, и речь идет уже не о точке зрения , но о самом зрении. Надеюсь, что мое зрение мне не изменяет, но я хочу подчеркнуть, что это мое, собственное, зрение, и если я вижу или не вижу что-то из того, что видят или не видят другие, то это следует считать не пороком зрения, но его частным качеством. Я не претендую на объективность, мне даже представляется, что объективность есть некий сорт слепоты, когда задний план и передний решительно ничем друг от друга не отличаются. В конце концов, я полагаюсь на добрые нравы свободной печати, хотя свобода слова, как и всякая благоприобретенная, а не завоеванная свобода, имеет свои теневые стороны. Ибо свобода во втором поколении обладает достоинством скорее наследственным, чем личным. Аристократия, но обедневшая. Это та свобода слова, которая порождает инфляцию слова. Тут, конечно, есть и свои плюсы. Такая свобода, во всяком случае, дает возможность взглянуть на вещь со всех возможных точек зрения, включая и абсолютно идиотическую. Решение, которое мы примем, таким образом гарантировано от каких-либо упущений. Но чем больше обстоятельств и точек зрения мы учитываем, тем труднее нам это решение принять. Дополнительные реалии, как и дополнительные фикции, возникающие при инфляции слова, засоряют наш мозг и, начиная жить собственной жизнью, зачастую затмевают подлинное положение вещей. В результате возникает не свобода, но зависимость от слова. Соляному столбу, впрочем, обе эти вещи — рабство или свобода — не угрожают. Я покинул Россию не по собственной воле. Почему все это случилось — ответить трудно. Может быть, благодаря моим сочинениям — хотя в них не было никакой «contra». Впрочем, вероятно, не было и «pro». Было, мягко говоря, нечто совершенно иное. Может быть, потому что почти всякое государство видит в своем подданном либо раба, либо — врага. Причина мне неясна. Я знаю, как это произошло физически, но не берусь гадать, кто и что за этим стоит. Решения такого сорта принимаются, как я понимаю, в сферах довольно высоких, почти серафических. Так что слышен только легкий звон крыльев. Я не хочу об этом думать . Ибо все равно, по правильному пути пойдут мои догадки или нет, это мне ничего не даст. Официальные сферы вообще плохой адрес для человеческих мыслей. Время тратить на это жалко, ибо оно дается только один раз. Мне предложили уехать, и я это предложение принял. В России таких предложений не делают. Если их делают, они означают только одно. Я не думаю, что кто бы то ни было может прийти в восторг, когда его выкидывают из родного дома. Даже те, кто уходят сами. Но независимо от того, каким образом ты его покидаешь, дом не перестает быть родным. Как бы ты в нем — хорошо или плохо — ни жил. И я совершенно не понимаю, почему от меня ждут, а иные даже требуют, чтобы я мазал его ворота дегтем. Россия — это мой дом, я прожил в нем всю свою жизнь, и всем, что имею за душой, я обязан ей и ее народу. И — главное — ее языку. Язык, как я писал уже однажды, вещь более древняя и более неизбежная, чем любая государственность, и он странным образом избавляет писателя от многих социальных фикций. Я испытываю сейчас довольно странное чувство, делая язык объектом своих рассуждений, глядя на него со стороны, ибо именно он обусловил мой несколько отстраненный взгляд на среду, социум, то есть то качество зрения, о котором я говорил выше. Разумеется, язык сам испытывает некоторое давление со стороны среды, социума, но он — чрезвычайно устойчивая вещь; ибо, если бы язык, литература зависели бы от внешних факторов, у нас давным-давно не осталось бы ничего, кроме алфавита. И для писателя существует только один вид патриотизма: по отношению к языку. Мера писательского патриотизма выражается тем, как он пишет на языке народа, среди которого он живет. Плохая литература, например, является формой предательства. Во всяком случае, язык нельзя презирать, нельзя быть на него в обиде, невозможно его обвинять. И я могу сказать, что я никогда не был в обиде на свое отечество. Не в обиде и сейчас. Со мной там происходило много плохого, но ничуть не меньше — хорошего. Россия — великая страна, и все ее пороки и добродетели величию этому более или менее пропорциональны. В любом случае, размер их таков, что индивидуальная реакция адекватной быть не может. Ибо, если, например, вспомнить всех загубленных в сталинских лагерях и тюрьмах — не только художников, но и простолюдинов, — если вспомнить эти миллионы мертвых душ — то где взять адекватные чувства? Разве ваш личный гнев, или горе, или смятение могут быть адекватны этой сводящей с ума цифре? Даже если вы их растянете во времени, даже если станете их сознательно культивировать. Возможности сострадания чрезвычайно ограничены, они сильно уступают возможностям зла. Я не верю в спасителей человечества, не верю в конгрессы, не верю в резолюции, осуждающие зверства. Это всего лишь сотрясение эфира, всего лишь форма уклонения от личной ответственности, от чувства, что ты жив, а они мертвы. Это всего лишь оборотная сторона забвения, наиболее комфортабельная форма той же болезни: амнезии. Почему тогда не устроить конгресса памяти жертв инквизиции, Столетней войны, Крестовых походов? Или они мертвы как-нибудь иначе? Уж если устраивать съезды и принимать резолюции, то первая, которую мы должны принять, это резолюция, что мы все — негодяи, что в каждом из нас сидит убийца, что только случайные обстоятельства избавляют нас, сидящих в этом гипотетическом зале, от разделения на убийц и на их жертв. Что следовало бы сделать в первую очередь, так это переписать все учебники истории в том смысле, что выкинуть оттуда всех героев, полководцев, вождей и прочих. Первое, что надо написать в учебнике, — что человек радикально плох. Вместо этого школьники во всех частях света заучивают даты и места исторических сражений и запоминают имена генералов. Пороховой дым превращается в дымку истории и скрывает от нас безымянные и бесчисленные трупы. Мы усматриваем в истории философию и логику. Что ж, вполне логично, что и наши тела исчезнут, заслоненные тем или иным — скорее всего, радиоактивным — облаком. Я не верю в политические движения, я верю в личное движение, в движение души, когда человек, взглянувши на себя, устыдится настолько, что попытается заняться какими-нибудь переменами: в себе самом, а не снаружи. Вместо этого нам предлагается дешевый и крайне опасный суррогат внутренней человеческой тенденции к переменам: политическое движение, то или иное. Опасный более психологически, нежели физически. Ибо всякое политическое движение есть форма уклонения от личной ответственности за происходящее. Ибо человек, борющийся в экстерьере со Злом, автоматически отождествляет себя с Добром, начинает считать себя носителем Добра. Это всего лишь форма самооправдания, self-comfort, и в России она распространена ничуть не меньше, чем где бы то ни было, может быть, несколько на иной лад, ибо там она имеет больше физических оснований, более детерминирована в прямом смысле. Коммунальность в сфере идей, как правило, ни к чему особенно хорошему еще не приводила. Даже в сфере идей очень высоких: вспомним Лютера. Что же говорить о идеях чисто политических! «Мир плох, надо его изменить. Таким-то и таким-то образом». Мир как раз неплох, можно даже сказать, что мир хорош. Что правда, так это то, что он испорчен обитателями. И если нужно что-то менять, то не детали пейзажа, но самих себя. В политических движениях дурно то, что они уходят слишком далеко от своего источника; что их следствия подчас так уродуют мир , что его и впрямь можно признать плохим, чисто визуально; что они направляют человеческую мысль в тупик. Напряжение политических страстей прямо пропорционально расстоянию от источника проблемы. Все мы ведем себя в жизни таким образом, как будто кто-то когда-то где-то сказал нам, что жизнь будет хорошей, что мы можем рассчитывать на гармонию, на Рай на земле. Я хочу сказать, что для души — для человеческой души — есть нечто оскорбительное в проповеди Рая на земле. И нет ничего хуже для человеческого сознания замены метафизических категорий категориями прагматическими, этическими и социальными. Но даже оставаясь на уровне прагматическом, если мы постараемся вспомнить, кто и когда говорил нам что-либо подобное, то в нашем сознании всплывут либо родители в тот момент, когда мы больны и лежим в постели, нянюшка, учительница в школе, газетный заголовок или просто реклама газировки. На самом деле если кто и говорил что-то человеку, так это Господь Бог — Адаму о том, как он будет зарабатывать свой хлеб и чем будут для него дни и ночи. И это больше похоже на правду, и надо еще благодарить Творца за то, что время от времени Он дает нам передышку. Жизнь — так, как она есть, — не борьба между Плохим и Хорошим, но между Плохим и Ужасным. И человеческий выбор на сегодняшний день лежит не между Добром и Злом, а скорее между Злом и Ужасом. Человеческая задача сегодня сводится к тому, чтоб остаться добрым в царстве Зла, а не стать самому его, Зла, носителем. Условия жизни на земле чрезвычайно быстро усложнились, и человек, не будучи, видимо, к столь стремительной перемене достаточно — даже биологически — подготовлен, сейчас расположен более к истерике, чем к нормальному мужеству. Но если уж не к вере, то именно к этому и следует его призывать — к личному мужеству, а не к надежде, что кто-то (другой режим, другой президент) облегчит его задачу. В этом я вижу одну из задач литературы, может быть, даже — главную: дать человеку подлинный масштаб происходящего. Что касается средств, то они всегда индивидуальны, у каждого писателя они другие. Я думаю, что русская литература всегда решала эту задачу более успешно, чем русская политическая мысль, и, как русский литератор, я смею думать, что не слишком выпадаю из традиции. Со всеми вытекающими последствиями. Роберт Фрост сказал однажды: «Сказать о себе, что ты поэт, это все равно, что сказать о себе, что ты — хороший человек». Мне не очень удобно называть себя писателем, ибо писатель ассоциируется с прозой, а я прозы не писал. Я — литератор: это более нейтрально. Во всяком случае я скорее частное лицо, чем политическая фигура. Я не позволял себе в России и тем более не позволю себе здесь использовать меня в той или иной политической игре. Я не собираюсь объяснять urbi et orbi, что такое Россия, не собираюсь никому «открывать глаза». Я не репрезентативен, и я не журналист, не ньюзмен. У меня нет материала для сенсаций. Я и вообще думаю, что сенсаций на свете не существует. Если что-то происходит противу ожиданий, то это только следствие нашей недальновидности. Кроме того, я просто не хочу создавать дополнительные реальности. Вообще говоря, я не полностью разделяю современную точку зрения насчет того, что страны должны больше знать друг о друге. Как сказал Роберт Фрост: «Сосед хорош, когда забор хороший». Примерно так и в таком духе и должен высказываться поэт. По причинам, которые перечислять было бы слишком долго, церковь, образование, правосудие и некоторые другие социальные институции в России всегда находились в состоянии крайне неудовлетворительном и со своими обязанностями не справлялись. И случилось так, что литературе пришлось взять на себя многие из этих функций. Это ситуация, насколько я понимаю, уникальная. Литература взяла на себя так называемую «учительскую» роль. Она стала средоточием духовной жизни народа, арбитром его нравственного облика. Со временем эта тенденция — учить и судить — превратилась в традицию. Подобная традиция таит в себе для писателя не только преимущества, но и серьезные опасности. Из XIX века в сознание русского читателя по инерции перешло представление о том, что у нас — великая литература. И мы более или менее автоматически стали выдавать желаемое за сущее. На протяжении полувека в ранг великих писателей официально и неофициально было возведено не менее дюжины авторов, чье творчество по тем или иным причинам оказывалось в центре общественного внимания. Но великим писателем является тот писатель, который привносит в мир новую духовную идею. Как, например, Достоевский, сказавший, что в человеке две бездны — Зла и Добра, и что человек не выбирает между ними, но мечется, как маятник. Или — Мелвилл, сказавший, что в поединке Добра со Злом победителя не существует: они взаимно уничтожают друг друга, что воспринимается как трагедия гибели двух высших человеческих категорий, вернее — трагедия человека в качестве зрителя этой гибели. В этом смысле в русской литературе ХХ века ничего особенного не происходило, кроме, пожалуй, одного романа и двух повестей Андрея Платонова, кончившего свои дни, подметая улицы. Все остальное представляет интерес скорее историографический — а для западного читателя — почти этнографический. Это литература, характеризующаяся гурманством стиля или остротой социального наблюдения, иногда и тем и другимвместе, но в вышеуказанном смысле эту литературу великой назвать нельзя. Первой из опасностей, возникающих при отождествлении писателем себя с «учительской традицией», является возникающее почти автоматически ощущение своей априорной правоты и интеллектуальной неподсудности. Если у писателя хватает внутренней трезвости, он выдерживает свои идеи некоторое время под спудом. Если не хватает — он начинает вещать. Ибо — в результате проводившейся десятилетиями политики духовной кастрации — мы все — интеллигенты в первом поколении, и наши идеи (не говоря уже о стиле) обладают для нас почти гипнотическим обаянием первородства. Отсутствие сколько-нибудь серьезного критицизма, проводящегося топографически сверху, но в квалификационном отношении снизу, довершает дело. Хуже всего то, что большинство тезисов и, главное, антитез, содержащихся в современной советской литературе, детерминировано официальной точкой зрения. Это отрицание, находящееся на том же самом уровне, что и утверждение. Если же этот уровень хоть на миллиметр преодолевается, то раздается такой гром аплодисментов — пусть и неофициальных, — который начисто заглушает голос Музы. Ко всему этому следует прибавить психологию подвижничества, резистанса, ибо условия, в которых приходится работать, никак нельзя назвать идеальными; тут и система редакторов, и цензура, и довольно удушливый климат официального позитивизма. Кроме того, существует и просто конкуренция коллег, конкуренция эстаблишмента, стоящего у кормушки и совершенно не желающего тесниться. Не следует думать, будто молчание или кошмарные судьбы лучших писателей нашего времени — результат чистого политического террора. Это также и результат конкуренции; ибо репрессии против того или иного писателя редко происходят без гласной или безгласной санкции его коллег. Так, судьбу М. М. Зощенко во многом определило пожатие плечами В. Катаева. Если учесть эти телодвижения, регулярные тематические партинструктажи, негласный геноцид или просто антисемитизм, закулисную грызню и бешеное желание каждого главного редактора сохранить место, математически беспредельные сроки оттяжек и прочее, то, конечно, мужеству людей, посвятивших себя литературе, нельзя не подивиться, а им самим — нельзя не уважать себя. Сказанное относится, главным образом, к положению в прозе, как в рамках, так и вне рамок Союза писателей. Вполне возможно, что картина, набросанная мной, не полна или неверна в деталях, но общий вид примерно таков. Я не был членом Союза писателей и не испытывал сколько-нибудь сильного желания им стать. Не из обскурантизма и не из-за высоких принципов, но потому что меня вполне устраивали те условия работы, в которых я находился, потому что сама работа отнимала довольно много времени и душевной энергии, и жалко было тратить остававшееся на хитросплетения внутреннеполитической жизни литературного мира. Я был членом профсоюза литераторов при Министерстве культуры, и профсоюзный билет более или менее ограждал меня от неприятностей, возможных для человека, не имеющего штампа с места работы в паспорте. Источником моего существования служили переводы, и в этой области я не испытывал никакого остракизма: работы всегда было слишком много — так много, что порой она мешала заниматься собственными делами, то есть сочинительством. Я зарабатывал около ста рублей в месяц, и этого для меня было достаточно. Меня мало беспокоило, что стихи мои не печатаются. Прежде всего потому, что поэзия — это скорее подход к вещам, к жизни, а не типографская продукция. Разумеется, мне бывало приятно, когда мои стихи печатались, но мне гораздо интереснее было просто писать их и думать то, что я думал. Я не очень люблю параллели между видами искусства, но хочу сказать, что художнику приятней работать над картиной, чем слышать то, что ему о ней, вывешенной, говорят. Пусть даже и знатоки. Работа сама по себе куда интереснее, чем судьба продукта, в этом я расхожусь с Марксом. Как, в конце концов, можно представить себе торжество художника, особенно поэта? В чем оно должно выражаться? Цветы, прожекторы, поцелуй кинозвезды? Я думаю, что торжеством Фроста было не присутствие на инаугурационной церемонии Джона Кеннеди, но день, когда он поставил точку в стихотворении «West-Running Brook». Ибо у искусства нет внешнего измерения. Оно всегда индивидуально: в момент созидания — художником, в момент потребления (восприятия) — зрителем. Оно не нуждается в посредниках и даже когда труд окончен, чуждо автору. Автору можно сказать спасибо, но можно и не говорить: максимум — созидание, а не награда за него. Я любил заниматься своим делом, и если за это даже приходилось расплачиваться кое-какими неприятностями — что ж, я всегда был более или менее готов. Готов и сейчас. Разница между положением писателя на Востоке и на Западе, по сути дела, не слишком велика. И там, и здесь он пытается прошибить лбом довольно толстую стену. В первом случае стена реагирует на малейшее головы к ней прикосновение таким образом, что это угрожает физическому состоянию писателя. Во втором — стена хранит молчание, и это угрожает состоянию психическому. Я, правду сказать, не знаю, что страшнее. Хуже всего, когда имеет место сочетание, а для многих из нас оно существовало. Говоря «нас», я имею в виду большую группу литераторов послевоенного поколения, точнее — так называемое «поколение 56-го года». Это поколение, для которого первым криком жизни было Венгерское восстание. Боль, шок, горе, стыд за собственное бессилие — не знаю, как назвать этот комплекс чувств, которые тогда мы испытали и с которых началась наша сознательная жизнь. Ничего подобного мы уже больше не испытывали, даже в августе 1968-го. Это была трагедия не только политического свойства: как и всякая настоящая трагедия, она носила еще и метафизический характер. Мы довольно быстро поняли, что дело не в политике, но в миропорядке, и — каждый по-своему — миропорядок этот стали исследовать. Так возникла наша литература, судьба которой оформила характер и наших личных судеб. С течением времени местоимение «мы» распалось и превратилось в скромную цифру нескольких сильных «я». И каждое из этих «я» пошло своим длинным, извилистым и, во всяком случае, очень тяжелым путем к собственной реализации. Каждое «я» прошло через поиски собственного стиля, собственной философии, через сомнение в своих силах и через сознание собственной значительности, через личные трагедии и через искус капитуляции. Одни приняли статус-кво, другие сели в сумасшедший дом, третьи занялись литературной поденщиной, четвертые ударились в мистицизм, пятые замкнулись в самих себе, в башне из херовой кости. Осталось несколько человек, благодаря душевной твердости которых, сейчас, сидя за тридевять земель от них, я чувствую, что за литературу на русском языке можно быть более или менее спокойным. Я не называю их имен не только по соображениям их безопасности, но также и потому, что не вижу смысла называть их здесь, если они почти что безымянны дома. Потому что литература не есть сфера журналистики. Потому что не хочу, чтобы скорые на руку ньюзмены зачислили их в диссиденты, в оппозиционеры, в борцы. Они ими не являются, они являются писателями. Необъясним и отвратителен газетный истерический взгляд на литературу. Не парадокс ли, что журналист пишет о писателе? Информация о литературе — что это такое? Зачем тогда собственно литература? Нужны книги, а не статьи «о». Ныне уже существует огромная культура «о», затмевающая самые объекты. Пар на крышке кастрюли, где кипит суп, голода не утоляет. Я приехал в Америку и буду здесь жить. Надеюсь, что смогу заниматься своим делом, то есть сочинительством, как и прежде. Я увидел новую землю, но не новое небо. Разумеется, будущее внушает бульшие опасения, чем когда бы то ни было. Ибо если прежде я не мог писать, это объяснялось обстоятельствами скорее внутренними, чем внешними. Сомнения, которые овладевали мною и приводили время от времени к молчанию, я думаю, знакомы каждому сколько-нибудь серьезному литератору. Это скверное время, когда кажется, что все, что ты мог сделать, сделано, что больше нечего сказать, что ты исчерпал себя, что хорошо знаешь цену своим приемам; что твоя литература лучше, чем ты сам. В результате наступает некоторый паралич. От сомнений такого рода я не буду избавлен и в будущем, я это знаю. И более или менее к этому готов, ибо, мне кажется, знаю, как с этим бороться. Но я предвижу и другие поводы для паралича: наличие иной языковой среды. Я не думаю, что это может разрушить сознание, но мешать его работе — может. Даже не наличие новой, но отсутствие старой. Для того чтобы писать на языке хорошо, надо слышать его — в пивных, в трамваях, в гастрономе. Как с этим бороться, я еще не придумал. Но надеюсь, что язык путешествует вместе с человеком. И надеюсь, что доставлю русский язык в то место, куда прибуду сам. На все, в конце концов, воля Божья. Перефразируя одного немецкого писателя, оказавшегося тридцать пять лет назад в похожей ситуации: «Die Russische Dichtung ist da wo ich bin». В общем, предыдущая жизнь, жизнь дома, кажется мне сейчас более комфортабельной в психическом смысле, нежели предстоящая. Большинство обстоятельств, с которыми приходилось бороться, были физическими, материальными. Физическому давлению, сколь бы высокий характер оно ни носило, сопротивляться все-таки легче. Этому можно научиться, в этом можно даже достичь известного артистизма. Думаю, что я его достиг. Это всего лишь наука игнорировать реальность. Надеюсь, что мои познания в этой сфере мне помогут — в той мере, в какой это необходимо, чтобы писать на родном языке, каковое занятие, казавшееся мне прежде моим личным делом, я считаю теперь моим личным долгом. Что касается давления психического, то тут никто за себя ручаться не может, но надеюсь, что иммунитет все-таки выработается. Писатель — одинокий путешественник, и ему никто не помощник. Общество всегда — более или менее — враг. И когда оно его отвергает, и когда принимает. Во всяком случае, и то и другое оно делает в грубой форме. И не только в силу своего личного, но и в силу видимого мной окружающего опыта, я все больше и больше убеждаюсь в правоте Святого Павла, назвавшего землю «юдолью плача». Человек, как слагаемое, от перестановки ничего не выигрывает. Трагедию можно обменять только на трагедию. Это старая истина. Единственное, что делает ее современной, это ощущение абсурда при виде ее — трагедии — героев. Так же, как и при виде ее зрителей. Иосиф Бродский, 1972 Эссе было написано по-русски по просьбе газеты «The New York Times» в 1972 году и опубликовано в переводе Карла Проффера (Carl Proffer) в воскресном приложении к ней: «Say Poet Brodsky, Ex of the Soviet Union: „A Writer is a Lonely Traveller, and No One is His Helper“» («The New York Times Magazine», 1 October 1972. P 11, 78-79, 82-84, 86-87). Машинопись русского текста сохранилась в нью-йоркском архиве поэта; он был впервые опубликован в журнале «Звезда» (2000. № 5. С. 3-9).
Читайте также
Пара мудрых советов
1. Всячески избегайте приписывать себе статус жертвы Каким бы отвратительным ни было ваше положение, старайтесь не винить в этом внешние силы: историю, государство, начальство, расу, родителей, фазу луны, детство, несвоевременную высадку на горшок — меню обширное и скучное. В момент, когда вы возлагаете вину на что-то, вы подрываете собственную решимость что-нибудь изменить и увеличиваете вакуум безответственности, который так любят заполнять демоны и демагоги, ибо парализованная воля — не радость для ангелов. Вообще, старайтесь уважать жизнь не только за её прелести, но и за её трудности. Они составляют часть игры, и хорошо в них то, что они не являются обманом. Всякий раз, когда вы в отчаянии или на грани отчаяния, когда у вас неприятности или затруднения, помните: это жизнь говорит с вами на единственном хорошо ей известном языке. 2. Умейте прощать Мир, в который мы вступили, не имеет хорошей репутации. Это не милое местечко, как вы вскоре обнаружите, и я сомневаюсь, что оно станет намного приятнее к тому времени, когда вы его покинете. Однако это единственный мир, имеющийся в наличии: альтернативы не существует, а если бы она и существовала, то нет гарантии, что она была бы намного лучше этой. Поэтому старайтесь не обращать внимания на тех, кто попытается сделать вашу жизнь несчастной. Таких будет много — как в официальной должности, так и самоназначенных. То, что делают ваши неприятели, приобретает своё значение или важность от того, как вы на это реагируете. Поэтому промчитесь сквозь или мимо них, как если бы они были жёлтым, а не красным светом. Так вы избавите клетки вашего мозга от бесполезного возбуждения. И возможно, вы даже можете спасти этих тупиц от самих себя, ибо перспектива быть забытым короче перспективы быть прощённым. Переключите канал: вы не можете прекратить вещание этой сети, но в ваших силах, по крайней мере, уменьшить её рейтинг. Иосиф Бродский
20 общеизвестных теорий заговоров
1. Джон Ф. Кеннеди был убит собственным водителем. 2. 22 мая 1962 года американцы высаживались на Марсе. 3. ООН была создана люцеферианами для порабощения мира. 4. НАСА скрывает от землян планету Нибиру, орбита которой находится за орбитой Плутона. 5. В логотипе MacDonald’s дважды скрыто число 13. 6. Под пирамидами Гизы находится туннель, ведущий в подземный мир. 7. Антигравитация давно поставлена на службу американской армии. 8. Золотистое сооружение на крыше здания Академии наук является излучателем волн покорности. 9. Галактическое правительство существует, и США — это единственная страна, поддерживающая с ним контакт. 10. Сцену высадки астронавтов на Луне снял Стэнли Кубрик в Неваде. 11. Уолт Дисней был масоном. 12. Kentucky Fried Chicken принадлежит Ку-клукс-клану, и все жареные курицы пропитаны наркотиком, который безвреден для любого европеоида, но делает импотентом любого цветного. 13. Аэропорт Денвера, в оформлении которого используется огромное количество масонской символики, является штаб-квартирой международного масонского правительства, а под терминалом находится гигантский подземный город. 14. Если перевернуть пачку Marlboro вверх ногами, то на месте слога Mar можно увидеть английское слово «еврей» (jew). 15. Белый инверсионный след, остающийся за самолетом, на самом деле является процессом распыления различных секретных веществ, контролирующих разум. 16. Чемпионат мира по футболу 1958 года на самом деле не состоялся в Швеции, а был поставлен американцами специально для радио и ТВ как стратегический маневр «холодной войны». 17. ВИЧ был разработан в лабораториях ЦРУ с целью избавить мир от чернокожего населения и педерастов. 18. В начале XX века конопля была поставлена вне закона только потому, что конкурировала с более дорогим, а следовательно, более прибыльным сырьем для изготовления различных продуктов — от бумаги до пластика. 19. Каждый штрих-код на товаре содержит зашифрованное число зверя. 20. Цунами 2004 года было стимулировано американскими и индийскими военными при помощи мощнейших электромагнитных излучателей.
Слабых мужчин создаем мы сами
Все больше женщин говорят о том, что нет нормальных мужиков. Вымерли они как класс. Остались ленивые и слабые, женоподобные и неинтересные представители мужского пола. Я с этим не согласна, я знаю много настоящих мужчин – и в моем мире их очень много. Но все-таки проблема вырождения мужественности есть. Но создаем ее мы сами. Мы сами создаем слабых мужчин, сами делаем их пассивными. Вы сейчас думаете о своих женских обязанностях? А я вам про то, как мы мальчиков воспитываем. Потому что слабый мужчина начинается с его матери. Тюфяк, слюнтяй, подкаблучник – все это начинается в детстве. Мамы, которые вытирают сопли даже десятилетним мальчикам. Мамы, которые носят им еду в постель всю жизнь. Мамы, которые оберегают деточек от труда и нагрузок. Мамы, которые не отдают ребенка в спорт, но тащат на танцы. Мамы, которые не допускают отцов к воспитанию мальчишек. Мамы, которые пытаются наслаждаться своими сыновьями, не давая им быть самостоятельными. Что вы делаете, мамы? Кому вы собираетесь подложить свинью? И кого вы обманываете, что это нестрашно? Это наша вторая крайность. Мы либо рьяно делаем из мальчиков мужчин с самого рождения и заставляем их получать мужской опыт до пяти лет, когда они еще так малы и ранимы, когда им нужна только любовь, либо до самой старости относимся к сыновьям, как к мальчикам. Чего вы ждете от своего мужчины? Силы, решительности, ответственности, смелости, стойкости? А чему обучаете своего сына? Договариваться, избегать столкновений, избегать трудностей, быть гибким, всем нравиться? Как воспитывать мальчиков? Отношения матери и сына всегда особенные – это особая связь. Теплые чувства матери часто берут верх над разумом – и вот она уже шнурует ему ботиночки, вытирает попу, кормит с ложечки. Даже если сыну уже пять, шесть, семь… Зачем? Ради чего? Если вашему сыну больше пяти лет, вы уже явно делаете что-то не то. «но он же у меня маленький еще», «Ну он же без меня не справится», «Как же я не забочусь о своем малыше»… Это дорога в деградацию для вашего сына. Если вы хотите, чтобы он вырос мужчиной, задумайтесь и остановитесь. Что вы таким образом делаете? Раньше мальчиков воспитывали отцы. А потом, после войн, когда так много мужчин погибло, женщины не смогли разобраться, что делать с сыном. Самая удобная позиция оказалась в воспитании для себя домашнего вида мужчины. Или даже мужчинки. Вместо «мужик настоящий» получился «мужчинка одомашненный». Мамы всеми силами делали своих сыновей удобными. Им действительно казалось это правильным. Чтобы они приносили мамам удовольствие. И тем самым перепутали все роли. А заодно, по пути и сломали своих мальчиков. В итоге программа «мужчинки домашнего» такова: делай то, что говорит женщина, не расстраивай ее, не уходи далеко, не лезь никуда, сиди на попе ровно, слушайся, будь удобным. И что в нем остается мужского? Где мужская сила, решительность, смелость, которая всегда оборачивается для его женщины волнениями за него, переживаниями и восторгом встречи победителя? Где его жажда исследования жизни, свершения, трудности, характер? Где его лидерство, где мощь и дикая мужская энергия? Где же все это? И чего тогда мы ждем, выходя замуж за очередное поколение мужчин, воспитанных женщинами? Если у вас родился сын, это повод измениться вам самой. И изменить представление о воспитании детей. Потому что у вас не просто родился ребенок, у вас родился маленький мужчина. И вы либо позволите ему стать тем, кто он есть, либо задавите и сломаете его, превратите в что-то вроде женщины, но какое-то странное и корявое, в «мужчинку одомашненного». Вы либо воспитаете мужчину, за которого вам будет благодарна ваша невестка, либо – наоборот, вырастите непонятно кого, с кем потом мучиться придется другой женщине. Трудности Мальчик никогда не станет мужчиной, если не будет встречать трудностей. Если вы все делаете за него, если вы не оставляете его наедине с препятствиями. Если не даете ему шанса самому разобраться, научиться. Если ему все само приходит в руки, легко и без напряга. Если в его жизни все случается само, без его участия. Захотел-получил. Если он не привыкает трудиться. Ослабьте свое желание помочь сыну, мамы! Оставьте его для своих дочерей, которым это нужно (но именно их, почему-то мы и заставляем делать все самостоятельно). Пусть его мир будет полем битвы. Битвы с носками и шнурками, с грязными тарелками, трудными задачами, сложными боевыми приемами. Где он должен постараться, чтобы победить. Где нужно прикладывать силы, смекалку. Где нужно тренировать решительность. Отец Мальчик никогда не станет мужчиной, если рядом с ним нет мужчины. Чему вы можете научить сына? Ну честно. Только тому, как быть женщиной. Вы можете привить ему чуткость, эмпатию, чувствительность… Это неплохо, но делает ли это его мужчиной? Когда он уже является мужчиной, ему можно развить и эмпатию – жена потом спасибо скажет. Но если в нем нет ничего мужского, кроме тела? Где ему брать пример мужского поведения? Пример, который ему покажет, что его ощущения и желания – нормальны и естественны. Когда дерутся мальчишки, мамы обычно в панике и ужасе. Они будут долго рассказывать сыновьям, что это не нормально. Но папы поймут – и папы смогут донести сыну – это нормально. Главное – причина. Заслуживает ли причина именно такого решения вопроса или можно проще и мягче. Мамы, для мальчиков драться – это нормально. Это мужской способ решения проблем. Драться с обидчиком, захватчиком или препятствием. Мы этому научить сыновей не можем. Мы не можем понимать душу своих сыновей, потому что мы сами устроены иначе. У них же другие потребности и другие особенности. Мама из сына может вырастить только маленького пажа, который таскает ее королевскую мантию. Потому что это очень удобно – наслаждаться этим миром через своего сына. Мы не сможем разговаривать с ними о том, что для них актуально. Все то, что исцеляет их, нами отвергается, наклеивается ярлык «плохо» и «некультурно». Как они станут мужчинами в этом случае? Пусть у них будут мужские хобби, занятий, мужские разговоры. Чем больше мужского – тем лучше. Рыбалки, походы, спорт, строительство, приключения, машины, техника, единоборства, боевые искусства, мечи и пистолеты… Дайте отцам доступ к сыновьям. И дайте сыновьям доступ к их отцам. Дайте им и других мужчин – как можно больше. Дедушки, дяди, братья, учителя, друзья, тренеры. Пусть их мужской мир будет полон мужчинами. Пусть неидеальными, но мужчинами. Способными их понять и направить. Женщина никогда не сможет вырастить из сына мужчину. Только «мужчинку одомашненного». Из благих намерений. Из любви. Но кому от этого будет хуже? Свобода Мальчик никогда не станет мужчиной, если у него не будет достаточно свободы. Если он не будет иметь возможность везде залезть, все потрогать. Иногда с риском для жизни и здоровья. Это мужская природа – первооткрывателя, исследователя, героя приключенческого романа. Если ему нужно сидеть на попе ровно, а внутри бурлит жажда исследований – что делать? Чаще всего – убить в себе путешественника, первооткрывателя, ковбоя и всех остальных «опасных» субъектов. Чтобы не волновать маму. Чтобы не расстраивать ее. А потом и жену. Какие горные лыжи? Жена же против. Какие парашюты? Жена этого не вынесет. Пусть его жизнь будет приключенческим квестом. С большой свободой внутри. Больше активных игр, спорта, рискованных предприятий. Кстати, вам самой туда не нужно. Пусть они все это познают вместе с папой. Полезно обоим. Это, кстати, и ответ на вопрос: «а что делать, если папа сам – «мужчинка одомашненный? Как он сына чему-то научит?». Как мы с вами исцеляемся через наших дочерей, так же и отцы смогут исцелиться и вырасти, раскрыться через общение с сыновьями. Но их общение должно быть свободным – от женщин в первую очередь. Свободным, полным приключений, впечатлений, нового опыта. Совместного, мужского опыта. Не вами придуманного, а ими выбранного (да, папу с сыном отправить вместе на «елку» — не считается). Решения Мальчик не станет мужчиной, если не научится принимать решения, делать выбор, нести за это ответственность. Если все выборы за него делаете вы, всегда подстраховываете, всегда диктуете правильные решения. Сегодня он сделает так, как вы говорите, получит хороший результат. Но что будет, когда вас нет будет рядом? Какое решение он способен принять сам? Понимает ли он последствия, знаком ли с ответственностью? И кто вообще в его мире несет ответственность за него самого? Снова вы? Пусть он сам решает и выбирает. Пусть экспериментирует в решениях и учится принимать последствия этого. Не сделал домашнее задание – получил два. Не вымыл свою тарелку – есть не из чего, все едят, а он – тарелку моет. Не отнес свои штаны в корзину грязного белья – ходит в грязных. Или сидит дома. И так далее. Пусть он выбирает и чем ему заниматься, сколько, когда и как. Какую книгу читать, в какую игру играть, что рисовать и как, с кем дружить, какой мультфильм смотреть, какие обязанности по дому выполнять. И так далее. Чем больше решений он может принимать самостоятельно – тем лучше. Дайте ему эту практику – встреч с неудачами и победами, чтобы во взрослом возрасте он не боялся ошибок и поражений, имея большой опыт работы с ними. Лидерство Мальчик не станет мужчиной, если он не будет иметь возможности лидировать, доминировать, конкурировать. С кем он будет все это отрабатывать, если воспитывает его женщина? Как можно конкурировать с мамой? В чем? А как над ней доминировать, если она даже своему мужу этой возможности не дает? При этом для того, чтобы женщина рядом с мужчиной была счастлива, внутри него должно быть состояние обладания этой женщиной. «Ты моя» — этот посыл из мужских глаз способен успокоить женское сердце. И многие женщины всю жизнь этого ищут и ждут. Но как мальчик этому научится у своей матери? Никак. Он может научиться только подчиняться и подавлять в себе лидера. Обязанности Мальчик никогда не станет мужчиной, если у него нет обязанностей. Если он всем готовом и ничего не должен делать. Если вы его кормите с ложечки и делаете за него домашние задания. Если он не знает, как в шкаф попадают чистые футболки. Если он не знает, с какой стороны открывается холодильник. Заметьте, у девочек обязанности появляются достаточно рано. Хотя им-то можно было бы и дать время отдохнуть – всю взрослую жизнь они будут стирать, готовить и убирать. А вот мальчикам как раз не помешало бы уметь самого себя обслужить во всем. Да и жена его потом спасибо вам скажет. Помощь Мальчик никогда не стает мужчиной, если никому не нужна его помощь. Если мама все сама, везде самостоятельно, а его бережет – какой смысл становиться мужчиной? Мужчина – тот, который нужен. В помощи которого нуждаются. Который может проявить все свои лучшие качества, превзойти самого себя ради любимой женщины. Это то, что вы как мама можете. Просите его о помощи. Чаще, больше, все время. Просите и пакеты донести, и поиграть с братом-сестрой, и вынести мусор, и почистить картошку, и помочь в работе. В любой ситуации – просите помощи. Не оценивайте заранее его силы, мол не справится. Если так думать – точно не справится. И даже не возьмется. Почувствует недоверие. Вы привыкли сами все время ему помогать. Хватит. Остановитесь. Просит помощи – лучше подбодрите, что он сам справится. И пусть пробует, тренируется. Меняйтесь ролями. Это не вы ему помогаете, а он вам. Во всем. Он ваш помощник, защитник, герой и рыцарь. Верьте в него Верьте в него. Верьте, чаще верьте, меньше заботьтесь. Оставьте заботу для дочерей. А мальчика делает мужчиной ваша вера в него. Ты справишься. Ты сильный. Ты мужчина. Кто если не ты. Ты взрослый. Ты сильный. Ты как папа. Ты настоящий мужик! Как недавно мне сказал наш средний сын: «Мама, я тебе помогаю и поэтому я уже как папа — настоящий мужик!». Мужик не выговаривает еще некоторые буквы, но он прав. Он уже мужик. Он устроен совсем иначе и совсем иначе функционирует. И так как я в этом ничего не понимаю, я не лезу, чтобы ничего не поломать. Пока ему четыре. И он еще пока что «мой мальчик». Но внутри моего мальчика уже растет «настоящий мужик» — и этого мужика все больше. Очень скоро мужик вытеснит из него мальчика. И мне останется только принять это – и не тянуть его назад. Не считать его маленьким, сладким, милым, забавным. Только – сильным, смелым, решительным, способным… Дайте сыну возможность вырасти мужиком. Дайте ему свободы быть тем, кем он является. Вы хотите, чтобы он стал мужчиной? Тогда воспитывайте саму себя – учитесь не командовать им, не подавлять его, не ограничивать. Учитесь работать со своими страхами и волнениями – это ваши эмоции, и мальчик тут не при чем. Учитесь быть женщиной, отдавать бразды правления ему, даже ему всего пять или шесть лет. Учитесь подчиняться, учитесь принимать и верить. Учитесь не наказывать их физически, не ломать их психику таким образом, учитесь наказывать по-женски, отстранением. Это гораздо труднее, чем делать из мальчика «мужчинку». Из своей огромной любви к сыновьям, нам нужно учиться быть с ними строже, требовательнее. Из любви и заботы об их будущем, нам нужно чаще просить их о помощи, загружать физическим трудом. Из любви к сыновьям нам нужно окружить их мужчинами. И устраниться из ближайшего окружения, оставаясь в поле видимости. Обнимать и целовать макушку перед сном, но днем держать себя в руках и не сюсюкать с мальчиками. Сюсюкайтесь с девочками – вот уж с кем всего этого не бывает много. Или же будьте готовы к тому, что и ваш сын станет «недомужчиной» в глазах вашей невестки. И это будет ваша ответственность. Ваша цена за собственную слабость, неспособность позволить сыну стать тем, кем он и родился – мужчиной. И одна цитата, которая попалась мне на глаза случайно, но очень понравилась, на эту же тему: «Спрошу вас и себя: если ребенок – главная ценность и если женщина всем управляет и командует, то где место мужу? Какое место ему отведете взамен прежнего и естественного – господственного? Неужели он создан, чтобы биологически осчастливливать дочерей, делая их матерями; дарить женам постельные радости и ЗАРАБАТЫВАТЬ ДЕНЬГИ (желательно большие), а в остальном стоять сбоку молча? Всё что ли? И неужели мамами наученные и женскими журналами наставленные, именно об этом «счастье» подсознательно мечтают и молятся тысячи девушек, желающих выйти замуж? «Кормит, любит, одевает, балует, ласкает, ни в чем не перечит, ибо я – хозяйка». Это, девушки, мечта не о реальном муже, но о Коте в сапогах, который пушист, ласков и по совместительству – чудотворец. С такой мечтой о браке придется остаться незамужней или в отчаянии выйти в конце концов за стареющего вдовца. Чтобы так не случилось, нужно в мечты о браке (мечты неизбежные, естественные и греха в себе не несущие) допустить библейскую идею служения, добровольного смирения и невидимой роли. Желай стать тенью мужа, желай стать ребром его и водвориться на естественное место – ближе к сердцу его и под покров плоти. Желай отдать себя ему, чтобы потом раствориться в материнстве. Тогда будущее счастье из разряда невозможного переходит в разряд возможного, хотя и необязательного.» Протоиерей Андрей Ткачёв
5 историй с моралью
1. Однажды мышь заметила, что хозяин фермы поставил мышеловку. Она рассказала об этом курице, овце и корове. Но все они отвечали: "Мышеловка - это твои проблемы, к нам она никакого отношения не имеет!" Чуть позже в мышеловку попалась змея - и укусила жену фермера. Пытаясь ее излечить, жене приготовили суп из курицы. Потом зарезали овцу, чтобы накормить всех, кто приехал навестить больную. И, наконец, закололи корову, чтобы достойно накормить гостей на похоронах. И все это время, мышь наблюдала за происходящим через дырочку в стене и думала о вещах, которые ни к кому никакого отношения не имеют! Мораль: Если Вас что-то не касается напрямую, не думайте, что это что-то не ударит Вас по голове 2. Орел сидел на дереве, отдыхал и ничего не делал. Маленький кролик увидел орла и спросил: - "А можно мне тоже сидеть, как Вы, и ничего не делать?" - "Конечно, почему нет", - ответил тот. Кролик сел под деревом и стал отдыхать. Вдруг появилась лиса, схватила кролика и съела его. Мораль истории: чтобы сидеть и ничего не делать, Вы должны сидеть очень, очень высоко. 3. На ферме заболел конь. Ветеринар: - Если утром он не встанет, я его усыплю. Утром конь не встал. Рядом лежал баран: - Ну давай вставай или ты умрёшь! Конь встал. Фермер: - Это чудо! Это надо отпраздновать! По такому случаю мы зарежем барана! Мораль: Никогда не лезьте не в своё дело (но не забывайте об истории с мышеловкой). 4. Три человека ворочали камни. Одного из них спросили: – Что ты делаешь? Он вытер пот со лба и ответил: – Горбачусь. Подошли ко второму и спросили: – А ты что делаешь? Он закатал рукава и деловито сказал: – Деньги зарабатываю. Спросили у третьего: – А что делаешь ты? Он посмотрел вверх и сказал: – Храм строю. Мораль истории: жизнь наполнена смыслом только у того, кто преследует великую цель. 5. Таксист подвозит известного в городе миллионера. Тот расплачивается ровно по счетчику. Таксист: - Я вчера вашего сына подвозил, так он мне 100 долларов на чай оставил. - Ну так что вы хотите: у него папа - миллионер, а я - сирота. Мораль: только тот, кто сам заработал свои деньги, по настоящему знает им цену.
Мудрость Брюса Ли
Если вас критикуют, то значит вы всё делаете правильно. Потому что люди нападают на всякого, у кого есть мозги. Двигайся, как вода. Замирай, как зеркало. Отвечай, как эхо. Настоящие друзья - как алмазы — дороги и редки. Ложные друзья - словно осенние листья — они повсюду. Правда не имеет пути. Правда жива, следовательно, изменчива. Неважно, как медленно ты продвигаешься, главное, что ты не останавливаешься. Когда я смотрю вокруг, я всегда чему-то учусь, и все это для того, чтобы всегда быть самим собой, выражать себя и верить в себя. Не ищите успешной личности, чтобы подражать ей. Ошибки всегда простительны, если есть мужество признать их. Будь мягок, но не покорен, будь тверд, но не жесток. Соберите всех великих учителей в одной комнате, и они договорятся обо всех вещах в мире. Соберите их учеников — и они будут спорить обо всем. Чем больше мы ценим вещи, тем меньше мы ценим самих себя. Знаний не достаточно, ты должен применять их. Желания не достаточно, ты должен делать. Ключ к бессмертию — это, в первую очередь, прожить жизнь, достойную памяти. Я не боюсь того, кто изучает 10000 различных ударов. Я боюсь того, кто изучает один удар 10000 раз. Хороший боец не тот, кто напряжён, а тот, кто готов. Он не думает и не мечтает, он готов ко всему, что может случиться. Любовь — это как дружба объятая пламенем. В начале пламя чарующе прекрасно, часто обжигающе и ослепительно, но ещё пока легко и нестабильно. Когда любовь становится старше, наши сердца созревают, и наша любовь подобна уголькам: горит из самой глубины и неугасаема. Не думай, чувствуй! Это как указывать пальцем на Луну. Не концентрируйся на пальце, или пропустишь эту божественную красоту. Жизнь — всего лишь мимолётный миг, если дни её не наполнены мечтой. Если любишь жизнь, не теряй времени, — время есть то, из чего сделана жизнь. Учитель не открывает истины, он — проводник истины, которую каждый ученик должен открыть для себя сам. Хороший учитель — лишь катализатор.
Необычная семья
В 1978 году советские геологи в сибирской глуши обнаружили семью из шести человек. Шесть членов семьи Лыковых жили вдали от людей уже более 40 лет, они были полностью изолированы и находились более чем в 250 километрах от ближайшего города. Когда они подошли к дому и постучали им открыл дверь дед. И кто-то из группы по-простецки сказал: «Привет, дед! Мы пришли в гости!» Старик ответил не сразу: «Ну, раз вы забрались так далеко, то проходите...» Внутри была одна комната. Единственную комнату освещал тусклый свет. Было тесно, стоял затхлый запах, было грязно, а кругом торчали палки, подпиравшие крышу. Тяжело было представить, что здесь проживала такая большая семья. Через минуту тишина была внезапно нарушена рыданиями и причитаниями. Только тогда геологи увидели силуэты двух женщин. Одна из них была в истерике и молилась, и отчетливо было слышно: «Это за наши грехи, грехи наши...» На другую женщину, стоящую на коленях, падал свет из окна и были видны её испуганные глаза. Ученые поспешно вышли из дома, отошли на несколько метров, расположились на поляне и начали есть. Примерно через полчаса дверь со скрипом отворилась, и геологи увидели старика и двух его дочерей. Им было откровенно любопытно. Осторожно они подошли и сели рядом. Когда Письменская спросила: «Вы когда-нибудь ели хлеб?», старик ответил: «Я — да, но они его никогда не видели...». По крайней мере, со стариком был налажен контакт. Дочери же его говорили на языке, искаженном жизнью в изоляции, и вначале их было невозможно понять. Постепенно геологи узнали их историю Старика звали Карп Лыков, и он был старовером, также когда-то он был членом фундаменталистской Русской православной секты. Старообрядцы подвергались преследованиям со времен Петра Великого, и Лыков говорил об этом, как будто это случилось только вчера. Для него Петр был личным врагом и «дьяволом в человеческом обличье». Он жаловался на жизнь начала XX века, не понимая, что прошло столько времени и многое изменилось. Когда к власти пришли большевики, жизнь Лыковых стала ещё хуже. При советской власти старообрядцы бежали в Сибирь. Во время чисток 1930-х годов Коммунистический патруль застрелил брата Лыкова на окраине родной деревни. Семья Карпа бежала. Это было в 1936 году. Спаслось четверо Лыковых: Карп, его жена Акулина; сын Савин, 9 лет и Наталья, дочь, которой было всего 2 года. Они бежали в тайгу, взяв только семена. Они обосновались именно в этом месте. Прошло немного времени, и родилось ещё двое детей, Дмитрий в 1940 году и Агафья в 1943. Именно они никогда не видели людей. Всё, что Агафья и Дмитрий знали о внешнем мире, они узнали из рассказов своих родителей. Но дети Лыкова знали, что есть места, называемые «городами», в которых люди жили в тесноте в высотных зданиях. Они знали, что есть страны, кроме России. Но эти понятия скорее были абстрактными. Они читали только Библию и церковные книги, которые схватила с собой мать. Акулина умела читать и научила своих детей читать и писать, используя заостренные ветки березы, которые погружала в сок жимолости. Когда Агафье показали картинку с лошадью, она узнала ее и закричала: «Смотри, папа. Конь!» Геологи удивились их находчивости — они делали галоши из бересты, а одежду шили из конопли, которую выращивали. У них даже был станок для пряжи, который они сделали сами. Рацион у них состоял в основном из картофеля с семенами конопли. Да и кругом были кедровые орехи, которые падали прямо на крышу их дома. Тем не менее Лыковы жили постоянно на грани голода. В 1950-х Дмитрий достиг зрелости, и у них появилось мясо. Не имея оружия, они могли охотиться только делая ямы-ловушки, но в основном мясо добывали измором. Дмитрий вырос удивительно выносливым, он мог охотиться зимой босиком, иногда возвращался домой после нескольких дней, переночевав на улице в 40-градусный мороз, и при этом приносил молодого лося на плечах. Но в реальности мясо было редким деликатесом. Дикие животные уничтожили их урожаи моркови, и Агафья запомнила конец 1950-х, как «голодное время». Корни, трава, грибы, картофельная ботва, кора, рябина... Ели всё, и всё время чувствовали голод. Они постоянно думали о том, чтобы сменить место, но оставались... В 1961 году в июне пошел снег. Сильный мороз убил всё, что росло в саду. Именно в этом году Акулина умерла от голода. Остальные члены семьи спаслись, к счастью, семена проросли. Лыковы поставили забор вокруг поляны и охраняли посевы день и ночь. Когда советские геологи познакомились с семьей Лыковых, они поняли, что недооценили их способности и интеллект. Каждый член семьи был отдельной личностью. Старый Карп был в восторге от последних новшеств. Он поражался тому, что люди уже смогли ступить на Луну, и всегда верил, что геологи говорят правду. Но больше всего их поразил целлофан — сначала они подумали, что это геологи мнут стекло. Младшие при всей изоляции имели хорошее чувство юмора и постоянно иронизировали над собой. Геологи познакомили их с календарем и часами, чему Лыковы очень поразились. Самым печальным фактом истории Лыковых была быстрота, с которой семья начала сокращаться после того, как они наладили связь с миром. Осенью 1981 года трое из четырех детей умерли в течение нескольких дней друг за другом. Их смерть — результат воздействия болезней, к которым у них не было иммунитета. Савин и Наталья страдали от почечной недостаточности, скорее всего, в результате их суровой диеты, что также ослабило их организмы. А Дмитрий умер от пневмонии, которая, возможно, появилась из-за вируса от новых друзей. Его смерть потрясла геологов, которые отчаянно пытались спасти его. Они предлагали эвакуировать Дмитрия и лечить в больнице, но Дмитрий отказался... Когда всех троих похоронили, геологи попытались уговорить Агафью и Карпа вернуться в мир, но они отказались... Карп Лыков умер во сне 16 февраля 1988 года, через 27 лет после своей жены, Акулины. Агафья похоронила его на горных склонах с помощью геологов, а затем развернулась и ушла к себе в дом. Наверное, и в настоящее время этот ребенок тайги живет один высоко в горах. Геологи даже сделали записи. «Она не уйдет. Но мы должны оставить ее: Я снова посмотрел на Агафью. Она стояла на берегу реки, как статуя. Она не плакала. Она кивнула и сказала: «Иди, иди». Мы прошли еще с километр, я оглянулся... Она все еще стояла там».
Первый музыкальный клип в невесомости
В свет вышел музыкальный клип, который снимался в невесомости. Это первый проект подобного рода, который удался группе OK GO. Интересные факты с места событий. Чтобы отснять клип, участникам съемочной группы и сами музыкантам потребовалось провести в невесомости – 2 час 15 минут. Съемки велись три недели. 21 раз потребовалось вылететь, чтобы снять ролик. В проекте участвовало 15 инструкторов и 70 человек персонала. В клипе снялись 2 гимнастки. Для перевозки декораций потребовалось задействовать – 2 камаза. Около 200 литров краски было использовано в последнем дубле. Во время полета использовалось около 2 тысяч шаров.
«Даже люди, которые хотят попасть на небеса, не хотят умирать ради этого»
«Около года назад у меня диагностировали рак. В 7:30 утра я получил скан, и он ясно показывал опухоль в поджелудочной железе. Я даже не знал, что такое поджелудочная железа. Врачи сказали, что это почти наверняка неизлечимый тип рака, и мне осталось жить от трех до шести месяцев. Мой доктор посоветовал пойти домой и привести дела в порядок, что на языке врачей означало подготовиться к смерти. Это значит попытаться сказать своим детям за пару месяцев все то, что ты рассчитывал сказать в ближайшие 10 лет. Это значит убедиться, что все благополучно устроено, чтобы твоей семье было насколько это возможно легко. Это значит попрощаться. Я жил с этим диагнозом весь день. Позже этим вечером мне делали биопсию — засунули эндоскоп сначала в горло, потом прошли через желудок и кишки, воткнули иголку в поджелудочную железу и взяли несколько клеток опухоли. Я был в отключке, но моя жена, которая была там, сказала, что когда врачи посмотрели клетки под микроскопом, они стали кричать, потому что оказалось, что у меня очень редкая форма рака поджелудочной железы, которая лечится операцией. Мне сделали операцию, и теперь я в порядке. Никогда я не стоял так близко перед лицом смерти, и, я надеюсь, не буду ближе к ней еще несколько десятков лет. Пройдя через это, я теперь могу сказать вам следующее с большей уверенностью, чем тогда, когда смерть была полезной, но чисто выдуманной концепцией: Никто не хочет умирать. Даже люди, которые хотят попасть на небеса, не хотят умирать ради этого. И все же смерть — пункт назначения для всех нас. Никто никогда не смог избежать ее. И так и должно быть, потому что Смерть, наверное, самое лучшее изобретение Жизни. Она — причина движения Жизни. Она очищает старое, чтобы открыть дорогу новому. Сейчас новое — это Вы, но когда-нибудь, не слишком долго осталось, Вы постепенно станете старым и будете расчищены. Простите за такой драматизм, но это абсолютная правда. Ваше время ограничено, поэтому не тратьте его, живя чужой жизнью. Не попадайтесь в ловушку догмы, которая заставляет жить мыслями других людей. Не позволяйте шуму чужих мнений перебить Ваш внутренний голос. И самое главное, имейте храбрость следовать Вашему сердцу и интуиции. Они каким-то образом уже знают, кем Вы действительно хотите стать. Все остальное вторично». Стив Джобс
Возвращение домой на рождество
«Возвращение домой на Рождество» — представляет из себя рассказ о непростых приключениях птички, летящей через горы и моря в Великобританию, где девочка оставила для нее пирог.
© 2015 — 2024 stakanchik.media
Использование материалов сайта разрешено только с предварительного письменного согласия правообладателей. Права на картинки и тексты принадлежат авторам. Сайт может содержать контент, не предназначенный для лиц младше 16 лет.
