Иосиф Бродский. «Писатель — одинокий путешественник» (Письмо в «Нью-Йорк Таймс») Уважаемый господин Издатель, оглянувшись на стены родного Содома, жена Лота, как известно, превратилась в соляной столб. Поэтому среди чувств, которые я испытываю, берясь сейчас за перо, присутствует некоторый страх, усугубляющийся еще и полной неизвестностью, которая открывается при взгляде вперед. Можно даже предположить, что не столько тоска по дому, сколько страх перед неведомым будущим заставили вышеупомянутую жену сделать то, что ей было заповедано. Мне оглядываться не запрещено. Больше того, я имею возможность оглянуться в довольно комфортабельных условиях и зафиксировать открывшуюся картину на бумаге, в данном случае на страницах, любезно предоставленных мне газетой «Нью-Йорк Таймс». Но я не вполне убежден, что изображаемая мной картина удовлетворит всех ее, картины, зрителей. Что ж, в свое оправдание я могу только сказать, что, хотя «большое» — как писал один русский поэт — «видится на расстояньи», на таком расстоянии от объекта, как нынешнее, кое-что становится уже расплывчатым, и речь идет уже не о точке зрения , но о самом зрении. Надеюсь, что мое зрение мне не изменяет, но я хочу подчеркнуть, что это мое, собственное, зрение, и если я вижу или не вижу что-то из того, что видят или не видят другие, то это следует считать не пороком зрения, но его частным качеством. Я не претендую на объективность, мне даже представляется, что объективность есть некий сорт слепоты, когда задний план и передний решительно ничем друг от друга не отличаются. В конце концов, я полагаюсь на добрые нравы свободной печати, хотя свобода слова, как и всякая благоприобретенная, а не завоеванная свобода, имеет свои теневые стороны. Ибо свобода во втором поколении обладает достоинством скорее наследственным, чем личным. Аристократия, но обедневшая. Это та свобода слова, которая порождает инфляцию слова. Тут, конечно, есть и свои плюсы. Такая свобода, во всяком случае, дает возможность взглянуть на вещь со всех возможных точек зрения, включая и абсолютно идиотическую. Решение, которое мы примем, таким образом гарантировано от каких-либо упущений. Но чем больше обстоятельств и точек зрения мы учитываем, тем труднее нам это решение принять. Дополнительные реалии, как и дополнительные фикции, возникающие при инфляции слова, засоряют наш мозг и, начиная жить собственной жизнью, зачастую затмевают подлинное положение вещей. В результате возникает не свобода, но зависимость от слова. Соляному столбу, впрочем, обе эти вещи — рабство или свобода — не угрожают. Я покинул Россию не по собственной воле. Почему все это случилось — ответить трудно. Может быть, благодаря моим сочинениям — хотя в них не было никакой «contra». Впрочем, вероятно, не было и «pro». Было, мягко говоря, нечто совершенно иное. Может быть, потому что почти всякое государство видит в своем подданном либо раба, либо — врага. Причина мне неясна. Я знаю, как это произошло физически, но не берусь гадать, кто и что за этим стоит. Решения такого сорта принимаются, как я понимаю, в сферах довольно высоких, почти серафических. Так что слышен только легкий звон крыльев. Я не хочу об этом думать . Ибо все равно, по правильному пути пойдут мои догадки или нет, это мне ничего не даст. Официальные сферы вообще плохой адрес для человеческих мыслей. Время тратить на это жалко, ибо оно дается только один раз. Мне предложили уехать, и я это предложение принял. В России таких предложений не делают. Если их делают, они означают только одно. Я не думаю, что кто бы то ни было может прийти в восторг, когда его выкидывают из родного дома. Даже те, кто уходят сами. Но независимо от того, каким образом ты его покидаешь, дом не перестает быть родным. Как бы ты в нем — хорошо или плохо — ни жил. И я совершенно не понимаю, почему от меня ждут, а иные даже требуют, чтобы я мазал его ворота дегтем. Россия — это мой дом, я прожил в нем всю свою жизнь, и всем, что имею за душой, я обязан ей и ее народу. И — главное — ее языку. Язык, как я писал уже однажды, вещь более древняя и более неизбежная, чем любая государственность, и он странным образом избавляет писателя от многих социальных фикций. Я испытываю сейчас довольно странное чувство, делая язык объектом своих рассуждений, глядя на него со стороны, ибо именно он обусловил мой несколько отстраненный взгляд на среду, социум, то есть то качество зрения, о котором я говорил выше. Разумеется, язык сам испытывает некоторое давление со стороны среды, социума, но он — чрезвычайно устойчивая вещь; ибо, если бы язык, литература зависели бы от внешних факторов, у нас давным-давно не осталось бы ничего, кроме алфавита. И для писателя существует только один вид патриотизма: по отношению к языку. Мера писательского патриотизма выражается тем, как он пишет на языке народа, среди которого он живет. Плохая литература, например, является формой предательства. Во всяком случае, язык нельзя презирать, нельзя быть на него в обиде, невозможно его обвинять. И я могу сказать, что я никогда не был в обиде на свое отечество. Не в обиде и сейчас. Со мной там происходило много плохого, но ничуть не меньше — хорошего. Россия — великая страна, и все ее пороки и добродетели величию этому более или менее пропорциональны. В любом случае, размер их таков, что индивидуальная реакция адекватной быть не может. Ибо, если, например, вспомнить всех загубленных в сталинских лагерях и тюрьмах — не только художников, но и простолюдинов, — если вспомнить эти миллионы мертвых душ — то где взять адекватные чувства? Разве ваш личный гнев, или горе, или смятение могут быть адекватны этой сводящей с ума цифре? Даже если вы их растянете во времени, даже если станете их сознательно культивировать. Возможности сострадания чрезвычайно ограничены, они сильно уступают возможностям зла. Я не верю в спасителей человечества, не верю в конгрессы, не верю в резолюции, осуждающие зверства. Это всего лишь сотрясение эфира, всего лишь форма уклонения от личной ответственности, от чувства, что ты жив, а они мертвы. Это всего лишь оборотная сторона забвения, наиболее комфортабельная форма той же болезни: амнезии. Почему тогда не устроить конгресса памяти жертв инквизиции, Столетней войны, Крестовых походов? Или они мертвы как-нибудь иначе? Уж если устраивать съезды и принимать резолюции, то первая, которую мы должны принять, это резолюция, что мы все — негодяи, что в каждом из нас сидит убийца, что только случайные обстоятельства избавляют нас, сидящих в этом гипотетическом зале, от разделения на убийц и на их жертв. Что следовало бы сделать в первую очередь, так это переписать все учебники истории в том смысле, что выкинуть оттуда всех героев, полководцев, вождей и прочих. Первое, что надо написать в учебнике, — что человек радикально плох. Вместо этого школьники во всех частях света заучивают даты и места исторических сражений и запоминают имена генералов. Пороховой дым превращается в дымку истории и скрывает от нас безымянные и бесчисленные трупы. Мы усматриваем в истории философию и логику. Что ж, вполне логично, что и наши тела исчезнут, заслоненные тем или иным — скорее всего, радиоактивным — облаком. Я не верю в политические движения, я верю в личное движение, в движение души, когда человек, взглянувши на себя, устыдится настолько, что попытается заняться какими-нибудь переменами: в себе самом, а не снаружи. Вместо этого нам предлагается дешевый и крайне опасный суррогат внутренней человеческой тенденции к переменам: политическое движение, то или иное. Опасный более психологически, нежели физически. Ибо всякое политическое движение есть форма уклонения от личной ответственности за происходящее. Ибо человек, борющийся в экстерьере со Злом, автоматически отождествляет себя с Добром, начинает считать себя носителем Добра. Это всего лишь форма самооправдания, self-comfort, и в России она распространена ничуть не меньше, чем где бы то ни было, может быть, несколько на иной лад, ибо там она имеет больше физических оснований, более детерминирована в прямом смысле. Коммунальность в сфере идей, как правило, ни к чему особенно хорошему еще не приводила. Даже в сфере идей очень высоких: вспомним Лютера. Что же говорить о идеях чисто политических! «Мир плох, надо его изменить. Таким-то и таким-то образом». Мир как раз неплох, можно даже сказать, что мир хорош. Что правда, так это то, что он испорчен обитателями. И если нужно что-то менять, то не детали пейзажа, но самих себя. В политических движениях дурно то, что они уходят слишком далеко от своего источника; что их следствия подчас так уродуют мир , что его и впрямь можно признать плохим, чисто визуально; что они направляют человеческую мысль в тупик. Напряжение политических страстей прямо пропорционально расстоянию от источника проблемы. Все мы ведем себя в жизни таким образом, как будто кто-то когда-то где-то сказал нам, что жизнь будет хорошей, что мы можем рассчитывать на гармонию, на Рай на земле. Я хочу сказать, что для души — для человеческой души — есть нечто оскорбительное в проповеди Рая на земле. И нет ничего хуже для человеческого сознания замены метафизических категорий категориями прагматическими, этическими и социальными. Но даже оставаясь на уровне прагматическом, если мы постараемся вспомнить, кто и когда говорил нам что-либо подобное, то в нашем сознании всплывут либо родители в тот момент, когда мы больны и лежим в постели, нянюшка, учительница в школе, газетный заголовок или просто реклама газировки. На самом деле если кто и говорил что-то человеку, так это Господь Бог — Адаму о том, как он будет зарабатывать свой хлеб и чем будут для него дни и ночи. И это больше похоже на правду, и надо еще благодарить Творца за то, что время от времени Он дает нам передышку. Жизнь — так, как она есть, — не борьба между Плохим и Хорошим, но между Плохим и Ужасным. И человеческий выбор на сегодняшний день лежит не между Добром и Злом, а скорее между Злом и Ужасом. Человеческая задача сегодня сводится к тому, чтоб остаться добрым в царстве Зла, а не стать самому его, Зла, носителем. Условия жизни на земле чрезвычайно быстро усложнились, и человек, не будучи, видимо, к столь стремительной перемене достаточно — даже биологически — подготовлен, сейчас расположен более к истерике, чем к нормальному мужеству. Но если уж не к вере, то именно к этому и следует его призывать — к личному мужеству, а не к надежде, что кто-то (другой режим, другой президент) облегчит его задачу. В этом я вижу одну из задач литературы, может быть, даже — главную: дать человеку подлинный масштаб происходящего. Что касается средств, то они всегда индивидуальны, у каждого писателя они другие. Я думаю, что русская литература всегда решала эту задачу более успешно, чем русская политическая мысль, и, как русский литератор, я смею думать, что не слишком выпадаю из традиции. Со всеми вытекающими последствиями. Роберт Фрост сказал однажды: «Сказать о себе, что ты поэт, это все равно, что сказать о себе, что ты — хороший человек». Мне не очень удобно называть себя писателем, ибо писатель ассоциируется с прозой, а я прозы не писал. Я — литератор: это более нейтрально. Во всяком случае я скорее частное лицо, чем политическая фигура. Я не позволял себе в России и тем более не позволю себе здесь использовать меня в той или иной политической игре. Я не собираюсь объяснять urbi et orbi, что такое Россия, не собираюсь никому «открывать глаза». Я не репрезентативен, и я не журналист, не ньюзмен. У меня нет материала для сенсаций. Я и вообще думаю, что сенсаций на свете не существует. Если что-то происходит противу ожиданий, то это только следствие нашей недальновидности. Кроме того, я просто не хочу создавать дополнительные реальности. Вообще говоря, я не полностью разделяю современную точку зрения насчет того, что страны должны больше знать друг о друге. Как сказал Роберт Фрост: «Сосед хорош, когда забор хороший». Примерно так и в таком духе и должен высказываться поэт. По причинам, которые перечислять было бы слишком долго, церковь, образование, правосудие и некоторые другие социальные институции в России всегда находились в состоянии крайне неудовлетворительном и со своими обязанностями не справлялись. И случилось так, что литературе пришлось взять на себя многие из этих функций. Это ситуация, насколько я понимаю, уникальная. Литература взяла на себя так называемую «учительскую» роль. Она стала средоточием духовной жизни народа, арбитром его нравственного облика. Со временем эта тенденция — учить и судить — превратилась в традицию. Подобная традиция таит в себе для писателя не только преимущества, но и серьезные опасности. Из XIX века в сознание русского читателя по инерции перешло представление о том, что у нас — великая литература. И мы более или менее автоматически стали выдавать желаемое за сущее. На протяжении полувека в ранг великих писателей официально и неофициально было возведено не менее дюжины авторов, чье творчество по тем или иным причинам оказывалось в центре общественного внимания. Но великим писателем является тот писатель, который привносит в мир новую духовную идею. Как, например, Достоевский, сказавший, что в человеке две бездны — Зла и Добра, и что человек не выбирает между ними, но мечется, как маятник. Или — Мелвилл, сказавший, что в поединке Добра со Злом победителя не существует: они взаимно уничтожают друг друга, что воспринимается как трагедия гибели двух высших человеческих категорий, вернее — трагедия человека в качестве зрителя этой гибели. В этом смысле в русской литературе ХХ века ничего особенного не происходило, кроме, пожалуй, одного романа и двух повестей Андрея Платонова, кончившего свои дни, подметая улицы. Все остальное представляет интерес скорее историографический — а для западного читателя — почти этнографический. Это литература, характеризующаяся гурманством стиля или остротой социального наблюдения, иногда и тем и другимвместе, но в вышеуказанном смысле эту литературу великой назвать нельзя. Первой из опасностей, возникающих при отождествлении писателем себя с «учительской традицией», является возникающее почти автоматически ощущение своей априорной правоты и интеллектуальной неподсудности. Если у писателя хватает внутренней трезвости, он выдерживает свои идеи некоторое время под спудом. Если не хватает — он начинает вещать. Ибо — в результате проводившейся десятилетиями политики духовной кастрации — мы все — интеллигенты в первом поколении, и наши идеи (не говоря уже о стиле) обладают для нас почти гипнотическим обаянием первородства. Отсутствие сколько-нибудь серьезного критицизма, проводящегося топографически сверху, но в квалификационном отношении снизу, довершает дело. Хуже всего то, что большинство тезисов и, главное, антитез, содержащихся в современной советской литературе, детерминировано официальной точкой зрения. Это отрицание, находящееся на том же самом уровне, что и утверждение. Если же этот уровень хоть на миллиметр преодолевается, то раздается такой гром аплодисментов — пусть и неофициальных, — который начисто заглушает голос Музы. Ко всему этому следует прибавить психологию подвижничества, резистанса, ибо условия, в которых приходится работать, никак нельзя назвать идеальными; тут и система редакторов, и цензура, и довольно удушливый климат официального позитивизма. Кроме того, существует и просто конкуренция коллег, конкуренция эстаблишмента, стоящего у кормушки и совершенно не желающего тесниться. Не следует думать, будто молчание или кошмарные судьбы лучших писателей нашего времени — результат чистого политического террора. Это также и результат конкуренции; ибо репрессии против того или иного писателя редко происходят без гласной или безгласной санкции его коллег. Так, судьбу М. М. Зощенко во многом определило пожатие плечами В. Катаева. Если учесть эти телодвижения, регулярные тематические партинструктажи, негласный геноцид или просто антисемитизм, закулисную грызню и бешеное желание каждого главного редактора сохранить место, математически беспредельные сроки оттяжек и прочее, то, конечно, мужеству людей, посвятивших себя литературе, нельзя не подивиться, а им самим — нельзя не уважать себя. Сказанное относится, главным образом, к положению в прозе, как в рамках, так и вне рамок Союза писателей. Вполне возможно, что картина, набросанная мной, не полна или неверна в деталях, но общий вид примерно таков. Я не был членом Союза писателей и не испытывал сколько-нибудь сильного желания им стать. Не из обскурантизма и не из-за высоких принципов, но потому что меня вполне устраивали те условия работы, в которых я находился, потому что сама работа отнимала довольно много времени и душевной энергии, и жалко было тратить остававшееся на хитросплетения внутреннеполитической жизни литературного мира. Я был членом профсоюза литераторов при Министерстве культуры, и профсоюзный билет более или менее ограждал меня от неприятностей, возможных для человека, не имеющего штампа с места работы в паспорте. Источником моего существования служили переводы, и в этой области я не испытывал никакого остракизма: работы всегда было слишком много — так много, что порой она мешала заниматься собственными делами, то есть сочинительством. Я зарабатывал около ста рублей в месяц, и этого для меня было достаточно. Меня мало беспокоило, что стихи мои не печатаются. Прежде всего потому, что поэзия — это скорее подход к вещам, к жизни, а не типографская продукция. Разумеется, мне бывало приятно, когда мои стихи печатались, но мне гораздо интереснее было просто писать их и думать то, что я думал. Я не очень люблю параллели между видами искусства, но хочу сказать, что художнику приятней работать над картиной, чем слышать то, что ему о ней, вывешенной, говорят. Пусть даже и знатоки. Работа сама по себе куда интереснее, чем судьба продукта, в этом я расхожусь с Марксом. Как, в конце концов, можно представить себе торжество художника, особенно поэта? В чем оно должно выражаться? Цветы, прожекторы, поцелуй кинозвезды? Я думаю, что торжеством Фроста было не присутствие на инаугурационной церемонии Джона Кеннеди, но день, когда он поставил точку в стихотворении «West-Running Brook». Ибо у искусства нет внешнего измерения. Оно всегда индивидуально: в момент созидания — художником, в момент потребления (восприятия) — зрителем. Оно не нуждается в посредниках и даже когда труд окончен, чуждо автору. Автору можно сказать спасибо, но можно и не говорить: максимум — созидание, а не награда за него. Я любил заниматься своим делом, и если за это даже приходилось расплачиваться кое-какими неприятностями — что ж, я всегда был более или менее готов. Готов и сейчас. Разница между положением писателя на Востоке и на Западе, по сути дела, не слишком велика. И там, и здесь он пытается прошибить лбом довольно толстую стену. В первом случае стена реагирует на малейшее головы к ней прикосновение таким образом, что это угрожает физическому состоянию писателя. Во втором — стена хранит молчание, и это угрожает состоянию психическому. Я, правду сказать, не знаю, что страшнее. Хуже всего, когда имеет место сочетание, а для многих из нас оно существовало. Говоря «нас», я имею в виду большую группу литераторов послевоенного поколения, точнее — так называемое «поколение 56-го года». Это поколение, для которого первым криком жизни было Венгерское восстание. Боль, шок, горе, стыд за собственное бессилие — не знаю, как назвать этот комплекс чувств, которые тогда мы испытали и с которых началась наша сознательная жизнь. Ничего подобного мы уже больше не испытывали, даже в августе 1968-го. Это была трагедия не только политического свойства: как и всякая настоящая трагедия, она носила еще и метафизический характер. Мы довольно быстро поняли, что дело не в политике, но в миропорядке, и — каждый по-своему — миропорядок этот стали исследовать. Так возникла наша литература, судьба которой оформила характер и наших личных судеб. С течением времени местоимение «мы» распалось и превратилось в скромную цифру нескольких сильных «я». И каждое из этих «я» пошло своим длинным, извилистым и, во всяком случае, очень тяжелым путем к собственной реализации. Каждое «я» прошло через поиски собственного стиля, собственной философии, через сомнение в своих силах и через сознание собственной значительности, через личные трагедии и через искус капитуляции. Одни приняли статус-кво, другие сели в сумасшедший дом, третьи занялись литературной поденщиной, четвертые ударились в мистицизм, пятые замкнулись в самих себе, в башне из херовой кости. Осталось несколько человек, благодаря душевной твердости которых, сейчас, сидя за тридевять земель от них, я чувствую, что за литературу на русском языке можно быть более или менее спокойным. Я не называю их имен не только по соображениям их безопасности, но также и потому, что не вижу смысла называть их здесь, если они почти что безымянны дома. Потому что литература не есть сфера журналистики. Потому что не хочу, чтобы скорые на руку ньюзмены зачислили их в диссиденты, в оппозиционеры, в борцы. Они ими не являются, они являются писателями. Необъясним и отвратителен газетный истерический взгляд на литературу. Не парадокс ли, что журналист пишет о писателе? Информация о литературе — что это такое? Зачем тогда собственно литература? Нужны книги, а не статьи «о». Ныне уже существует огромная культура «о», затмевающая самые объекты. Пар на крышке кастрюли, где кипит суп, голода не утоляет. Я приехал в Америку и буду здесь жить. Надеюсь, что смогу заниматься своим делом, то есть сочинительством, как и прежде. Я увидел новую землю, но не новое небо. Разумеется, будущее внушает бульшие опасения, чем когда бы то ни было. Ибо если прежде я не мог писать, это объяснялось обстоятельствами скорее внутренними, чем внешними. Сомнения, которые овладевали мною и приводили время от времени к молчанию, я думаю, знакомы каждому сколько-нибудь серьезному литератору. Это скверное время, когда кажется, что все, что ты мог сделать, сделано, что больше нечего сказать, что ты исчерпал себя, что хорошо знаешь цену своим приемам; что твоя литература лучше, чем ты сам. В результате наступает некоторый паралич. От сомнений такого рода я не буду избавлен и в будущем, я это знаю. И более или менее к этому готов, ибо, мне кажется, знаю, как с этим бороться. Но я предвижу и другие поводы для паралича: наличие иной языковой среды. Я не думаю, что это может разрушить сознание, но мешать его работе — может. Даже не наличие новой, но отсутствие старой. Для того чтобы писать на языке хорошо, надо слышать его — в пивных, в трамваях, в гастрономе. Как с этим бороться, я еще не придумал. Но надеюсь, что язык путешествует вместе с человеком. И надеюсь, что доставлю русский язык в то место, куда прибуду сам. На все, в конце концов, воля Божья. Перефразируя одного немецкого писателя, оказавшегося тридцать пять лет назад в похожей ситуации: «Die Russische Dichtung ist da wo ich bin». В общем, предыдущая жизнь, жизнь дома, кажется мне сейчас более комфортабельной в психическом смысле, нежели предстоящая. Большинство обстоятельств, с которыми приходилось бороться, были физическими, материальными. Физическому давлению, сколь бы высокий характер оно ни носило, сопротивляться все-таки легче. Этому можно научиться, в этом можно даже достичь известного артистизма. Думаю, что я его достиг. Это всего лишь наука игнорировать реальность. Надеюсь, что мои познания в этой сфере мне помогут — в той мере, в какой это необходимо, чтобы писать на родном языке, каковое занятие, казавшееся мне прежде моим личным делом, я считаю теперь моим личным долгом. Что касается давления психического, то тут никто за себя ручаться не может, но надеюсь, что иммунитет все-таки выработается. Писатель — одинокий путешественник, и ему никто не помощник. Общество всегда — более или менее — враг. И когда оно его отвергает, и когда принимает. Во всяком случае, и то и другое оно делает в грубой форме. И не только в силу своего личного, но и в силу видимого мной окружающего опыта, я все больше и больше убеждаюсь в правоте Святого Павла, назвавшего землю «юдолью плача». Человек, как слагаемое, от перестановки ничего не выигрывает. Трагедию можно обменять только на трагедию. Это старая истина. Единственное, что делает ее современной, это ощущение абсурда при виде ее — трагедии — героев. Так же, как и при виде ее зрителей. Иосиф Бродский, 1972 Эссе было написано по-русски по просьбе газеты «The New York Times» в 1972 году и опубликовано в переводе Карла Проффера (Carl Proffer) в воскресном приложении к ней: «Say Poet Brodsky, Ex of the Soviet Union: „A Writer is a Lonely Traveller, and No One is His Helper“» («The New York Times Magazine», 1 October 1972. P 11, 78-79, 82-84, 86-87). Машинопись русского текста сохранилась в нью-йоркском архиве поэта; он был впервые опубликован в журнале «Звезда» (2000. № 5. С. 3-9).
Читайте также
7 экспериментов, которые доказывают, как мало мы о себе знаем
Нам иногда кажется, что мы знаем о своем характере все и точно можем предугадать реакцию на любое действие. На самом деле самые разные эксперименты доказывают, что ваша психика сложнее, чем вы думаете. 1. Мы сами себя можем толкнуть на многое В 2000 году художник Марко Эваристти провел перформанс. Посетители галереи увидели десять блендеров, в каждом из которых плавала золотая рыбка. Любой из зрителей мог уничтожить ее, нажав на кнопку. Через час один из посетителей сделал это. Тут же электричество отключили, приехала полиция. Директора галереи обвинили в жестоком обращении с животными и оштрафовали. То есть зрители фактически сами создали такую напряженную атмосферу, что один из них не выдержал и нажал кнопку. 2. Мы «подгоняем» реальность под наши представления о себе В 1993 году ученые из Огайо наложили грим на лицо нескольким женщинам, изображающий большие, уродливые шрамы. Им дали посмотреть на себя в зеркало и сказали, что в таком виде им предстоит встреча с незнакомыми людьми. После этого на лица нанесли якобы защитный крем, а на самом деле смыли шрамы, не предупредив об этом участниц эксперимента. После встречи многие женщины рассказывали о том, что они подверглись разным формам дискриминации, и даже смогли точно рассказать, какие слова и действия использовал собеседник, чтобы оскорбить их. Хотя ни у одной на лице не было видимых изъянов («шрамы» уже удалили), этого знания оказалось достаточно, чтобы они почувствовали себя жертвами дискриминации. 3. Мы мало что замечаем вокруг себя В этом эксперименте актер подходил к пешеходу, чтобы узнать дорогу. Пока прохожий объяснял, между собеседниками проходили рабочие, которые несли дверь, заслоняя их друг от друга на несколько секунд. Актера заменяли, и перед прохожим оказывался совершенно другой человек — он отличался от первого актера ростом, одеждой, прической, голосом. И все равно большинство людей не замечали подмены. Это «слепота к изменениям», она показывает как выборочно наше восприятие. Не верите? Проверьте себя — здесь две фотографии, и между ними есть одно отличие. Попытайтесь его найти, и как только вы заметите различие, не видеть его будет невозможно. 4. Сила воли напрямую влияет на наши успехи Эксперимент «Зефирный тест» впервые провели 40 лет назад. Позже выяснилось, что дошкольники, которые смогли прождать дольше, гораздо реже имели проблемы с поведением, наркотиками и лишним весом в старших классах по сравнению с детьми, не выдержавшими и минуты. Теперь ученые продолжили это исследование с группой взрослых, которым ныне за 40 лет. Им показывали изображения на экране компьютера, и попутно они должны были выполнять определенные задания. Те, кто продемонстрировал нехватку силы воли в детстве, и во взрослом возрасте справились с заданием хуже, так как отвлекались на картинки. Ученые подчеркивают, что нехватка силы воли не означает неразвитость интеллекта, и в некоторых случаях отказ от удовольствия может оказаться неправильным выбором. «Ведь именно те люди, которые следуют своим эмоциональным импульсам, становятся великими путешественниками или предпринимателями», — пишет автор статьи Майя Салавиц. 5. В нас скрыто больше жестокости, чем мы думаем Подвал Стэндфордского университета оборудовали, как тюрьму, и пригласили для эксперимента мужчин-добровольцев. По жребию студентов-добровольцев разделили на две группы по 12 человек — на «надсмотрщиков» и «заключенных». Перед этим они проходили тест на психическую устойчивость и состояние здоровья. Все участники из обеих групп получали одинаковую зарплату. Эксперимент должен был продлиться 4 недели. Заключенным выдали тюремную одежду и присвоили номера, лишив их имен. Охранников одели в настоящую форму тюремных надсмотрщиков, выдали дубинки и очки, скрывающие глаза. У них была одна задача: наблюдать за «заключенными» без применения силы. На второй день узники взбунтовались. Для прекращения волнений надзиратели применили огнетушители. Вскоре охранники уже заставляли своих узников спать обнаженными на бетоне, а возможность пользоваться душем и туалетом стала привилегией. Садистские наклонности и жестокость проявил каждый третий охранник — они открыто издевались над арестантами. Один участник объявил голодовку, и его поместили в тесный чулан. Другим заключенным предложили или отказаться от одеял на одну ночь, или оставить смутьяна в «одиночке» на всю ночь. Согласился только один человек. Эксперимент пришлось закончить через неделю вместо планировавшихся четырех. Многие «охранники» сожалели о досрочном закрытии экспериментальной тюрьмы в подвале университета. 6. Авторитет для нас выше моральных норм Сколько страданий готовы причинить обыкновенные люди другим, если это входит в их рабочие обязанности? В эксперименте Йельского университета «ученик» должен был выполнять задания, а «учитель» — проверять и наказывать его за каждую ошибку разрядом тока. Само собой, «ученик» был лишь актером и только делал вид, что получает разряд. «Учитель» уходил в другую комнату, где стоял генератор с рычагами, на которых было написано напряжение — то есть он осознавал опасность тока для испытуемого. Начав с 15 В, «учитель» с каждой новой ошибкой должен был увеличивать напряжение вплоть до 450 В. Когда дело доходило до самого сильного удара, экспериментатор требовал, чтобы «учитель» продолжал использовать последний выключатель. Если «учитель» сомневался, то экспериментатор просил его продолжать, приводя с каждым разом все более сильные аргументы, что это необходимо для эксперимента. Кроме того, «учителя» заверяли, что «ученик» не получит серьезных повреждений. Результаты показали, что большинство «учителей» (26 из 40) продолжали послушно использовать максимальное напряжение (450 В) до тех пор, пока исследователь не отдавал распоряжение закончить эксперимент. Это показало полную готовность нормальных взрослых людей идти на многое, следуя указаниям авторитета. 7. Наши убеждения мешают нам воспринимать реальность Артур Эллисон, профессор электротехники и любитель пошутить, решил закончить лекцию игрой. Он попросил группу добровольцев (некоторые из них — его коллеги-профессора) сосредоточить внимание на железной цветочной вазе на столе. Они должны были смотреть на неё и попытаться усилием разума заставить вазу левитировать. Им это удалось: ваза воспарила над столом. Эллисон не был удивлен — он помогал вазе левитировать с помощью электромагнита. Потом мнения о причинах этого явления разделились. Один из участников сказал, что видел некую серую субстанцию, которая помогает вазе левитировать. Другой участник утверждал, что ничего не произошло, и ваза не сдвинулась с места. Оба «подредактировали» реальность в угоду своим убеждениям и ошиблись.
Почему пары расходятся?
Мы попросили семейных психотерапевтов описать самые распространенные сценарии, которые приводят пару к кризису. К нашему удивлению, все, кому мы задали этот вопрос, назвали одни и те же типичные ситуации. Их семь, и они почти не зависят от того, сколько лет партнеры прожили вместе и по какой причине начался конфликт. 1. Полное слияние Как это ни парадоксально, самыми хрупкими оказываются пары, в которых партнеры быстро и очень сильно привязываются друг к другу, полностью растворяясь один в другом. Каждый из них играет все роли сразу: и любовника, и друга, и родителя, и ребенка. Поглощенные самими собой, далекие от всего, что происходит вокруг, они никого и ничего не замечают. Словно живут на необитаемом острове своей любви... правда, лишь до тех пор, пока что-то не нарушит их уединения. Таким событием может стать и рождение ребенка (как существовать втроем, если мы жили только друг для друга?), и новая работа, предложенная одному из «отшельников». Но чаще у кого-то из партнеров возникает ощущение усталости – усталости от другого, от замкнутой жизни на «островке». Внешний мир, до поры такой далекий, внезапно открывает перед ним все свои прелести и соблазны. Так начинается кризис. Один испытывает растерянность, другой замечает его отстраненность, и оба не знают, как поступить. Чаще всего такие пары расходятся, причинив друг другу много боли и страданий. 2. Два в одном Казалось бы, очевидно: любимый человек не может быть нашей точной копией. Но на практике нередко серьезные конфликты возникают именно потому, что многие из нас отказываются принимать этот факт: человек, с которым мы живем, по-другому воспринимает и понимает мир, иначе оценивает поведение соседа или фильм, который вот только что мы посмотрели вместе. Мы удивляемся его образу жизни, логике, манерам и привычкам – мы разочаровываемся в нем. (К слову, психоаналитики утверждают, что мы осуждаем в других именно то, что не можем признать в самих себе. Так работает защитный механизм проекции: человек бессознательно приписывает другому те из своих желаний или ожиданий, которые неприемлемы для его собственного сознания.) Мы забываем, что каждая пара состоит из двух личностей. И между нами есть сущностная разница. Начать с того, что в большинстве пар партнеры – это люди противоположного пола. Нет нужды говорить, что между мужчиной и женщиной различий не перечесть. Женщины гораздо свободнее выражают свои эмоции, но сексуальные желания по сравнению с мужчинами проявляют не так открыто. «Он мало со мной разговаривает», «Она никогда не замечает мои старания», «У нас никогда не получается одновременно достигнуть оргазма», «Когда я хочу заняться любовью, она этого не хочет»... Такие упреки часто слышат на приеме специалисты. И эти слова подтверждают, как непросто принять очевидное: мы — разные люди. Такое непонимание заканчивается печально: начинается либо битва, либо судилище. 3. Дефицит общения Многие влюбленные говорят: нам не нужны слова, ведь мы созданы друг для друга. Веря в идеальное чувство, они забывают, что общение необходимо, ведь нет другого пути, чтобы узнать друг друга. Мало общаясь, они рискуют ошибиться в своих отношениях или же в один прекрасный день обнаружат, что партнер – вовсе не такой, каким казался. Двое, давно живущие вместе, уверены: диалог мало что изменит в их отношениях: «Зачем мне говорить ему это, если я и так знаю, что он мне ответит?» А в результате каждый из них живет рядом с любимым человеком, вместо того чтобы жить с ним. Такие пары многое теряют, ведь яркость и глубину отношений можно сохранить, только день за днем открывая любимого. Что, в свою очередь, помогает познавать самого себя. Дело нелишнее в любом случае. 4. Служба спасения Отношения в таких парах изначально очень крепкие: их цементируют часто неосознанные взаимные ожидания партнеров. Один думает, что ради любимого перестанет, например, пить, вылечится от депрессии или справится с профессиональной неудачей. Другому важно постоянно чувствовать, что он кому-то необходим. Отношения держатся одновременно на стремлении к доминированию и на поиске духовной близости. Но со временем партнеры запутываются в своих противоречивых желаниях, и отношения заходят в тупик. Затем события развиваются, как правило, по одному из двух сценариев. Если «больной» выздоравливает, нередко оказывается, что ему больше не нужен ни «врач», ни свидетель его «морального падения». Может случиться и так, что такой партнер неожиданно осознает: совместная жизнь, которая должна его освобождать, на самом деле все больше его закабаляет, а любимый человек играет на его зависимости. Когда надежды на «излечение» не оправдываются, развивается второй сценарий: «больной» начинает злиться или постоянно грустит, а «врач» («сиделка», «мама») чувствует себя виноватым и страдает от этого. В результате – кризис отношений. 5. Личные планы Если мы хотим жить вместе, нам нужно строить общие планы. Но, опьяненные друг другом, в начале знакомства некоторые молодые пары отстаивают свое право «жить сегодняшним днем» и не желают строить планов на будущее. Когда острота отношений притупляется, их непосредственность куда-то уходит. Будущая жизнь вдвоем представляется смутно, мысль о ней наводит скуку и невольный страх. В этот момент одни начинают искать новые ощущения в связях на стороне, другие меняют место жительства, третьи заводят детей. Когда один из этих планов реализуется, оказывается, что совместная жизнь по-прежнему не приносит радости. Но вместо того, чтобы задуматься о своих отношениях, партнеры нередко замыкаются в себе и, продолжая жить рядом, строят планы – каждый свой собственный. Рано или поздно один из двоих поймет, что сможет реализовать себя самостоятельно, — и положит конец отношениям. Другой вариант: из-за боязни одиночества либо из чувства вины партнеры отдалятся друг от друга и будут жить сами по себе, формально все еще оставаясь парой. 6. Без лишних усилий «Мы любим друг друга, значит, у нас все будет хорошо». «Если что-то не получается, так это потому, что наша любовь недостаточно сильна». «Если мы не подходим друг другу в постели, значит, мы не подходим друг другу вообще...» Многие пары, особенно молодые, убеждены, что у них все должно получиться сразу. А когда сталкиваются с трудностями в совместной жизни или проблемами в сексе, им тут же кажется, что отношения обречены. Именно поэтому они даже не пытаются вместе распутать возникшие неувязки. Возможно, мы просто привыкли к легкости и простоте: современная жизнь, по крайней мере, с бытовой точки зрения, стала намного проще и превратилась в подобие магазина с длиннющим прилавком, где найдется любой товар – от информации (клик в интернете) до готовой пиццы (телефонный звонок). Поэтому нам порой нелегко справиться с «трудностями перевода» – с языка одного на язык другого. Мы не готовы прилагать усилия, если результат виден не сразу. А ведь отношения – и общечеловеческие, и сексуальные – строятся не спеша. 7. Необратимость Ровное течение жизни пары с некоторым «стажем» нередко нарушают два подводных камня: первый – не разрешенные вовремя конфликты, второй – «выдохшееся» сексуальное влечение, а иногда полное отсутствие секса. Конфликты остаются неразрешенными, потому что обоим кажется, что предпринимать что-либо уже слишком поздно. В результате рождаются злоба и отчаяние. А из-за спада сексуального влечения партнеры отдаляются, возникает взаимная агрессивность, которая отравляет любые отношения. Чтобы найти выход из этой ситуации и не довести ее до разрыва, необходимо решиться и начать обсуждать проблему, возможно, с помощью психотерапевта.
Как я на 15 месяцев отказался от кофе и алкоголя, и что из этого вышло?
Тобиас — один из основателей Semplice, платформы для размещения портфолио дизайнеров. Тобиас провёл эксперимент: совсем отказался от алкоголя и кофе. Через год и три месяца он рассказал, какие изменения с ним произошли. Ровно 15 месяцев я не пил алкоголь и кофе. Мои друзья в Facebook и Twitter просили меня рассказать о моём опыте. Я действительно заметил некоторые побочные эффекты отказа от кофе и выпивки — делюсь ими в этой статье. 1. Я экономлю $1 000 каждый месяц. В конце второго месяца я заметил, что у меня осталась лишняя $1 000. Много, да? А тратя понемногу ежедневно, я не замечал, как набегала такая сумма. Я живу в Нью-Йорке. Получается, если я трачу $1 000 в месяц, это всего лишь $33 в день. Два-три коктейля стоимостью $10 каждый день, несколько бутылок вина домой. $1 000 набегала легко. Вы думаете, что я алкоголик? Поверьте мне, выпить один-два коктейля вечером — это нормально для Нью-Йорка. А выбираясь куда-то выпить, я добавлял к этому ещё еду или закуски. Не будешь же просто пить, хочется и съесть что-нибудь. И не успеешь оглянуться, как тысяча долларов уже потрачена. 2. Я трачу меньше времени на пустую болтовню. Очень скоро я заметил такую вещь — моя безалкогольная диета лишила меня некоторых аспектов социального взаимодействия. • Просто не хочется никуда идти. Слишком утомительно снова и снова объяснять, почему я не пью. Да, совсем, и даже один коктейльчик нельзя. • Когда компания знакомых приглашает меня выпить, я отказываюсь, потому что у меня нет желания трезвым слушать все эти сплетни. • Если я всё же иду с компанией, я могу находиться там максимум час. Столько трезвый человек может концентрировать внимание в подвыпившей компании. • Я никогда не был заядлым тусовщиком по клубам, но после отказа от алкоголя совсем перестал туда ходить. Занятно наблюдать, как всё связанное с алкоголем постепенно стирается из жизни. Например, я понял, как много у меня было друзей, общение с которыми основывалось только на желании вместе выпить. «А не выпить ли нам?» — вот девиз нашей жизни. Потому что никто не говорит: «Эй, ребята, давайте соберёмся трезвыми, посидим, поговорим». Это ещё, чёрт побери, зачем? Зачем собираться? «Пойдём выпьем!» — вот призыв, который не нуждается в пояснениях. Каждый знает, зачем и что будет дальше. 3. Я стал лучше спать. Исключение алкоголя из рациона резко повысило качество сна. Я говорю не о засыпании, а именно о качестве. Все знают, что легче заснуть после бокала пива или вина — всем известная «сонная доза». Но именно качество сна страдает. Я теперь сплю лучше и просыпаюсь более энергичным. Раньше я буквально разрушал своё утро парой бокалов пива перед сном. Конечно, если вам немного за 20, вам пока не знакомы эти ощущения. Всё придёт со временем. 4. Нет кофе — меньше паники, меньше стресса. Не факт, что мои личные ощущения будут такими же и для остальных. Здесь всё индивидуально. Отказавшись от кофе, я стал более спокойным и расслабленным. Кофе меня слишком будоражил, возрастала тревожность, были неполадки с пищеварительной системой. Когда кофеин ушёл из моего рациона, я стал более расслабленным, а какаю как король. Несмотря на всё это, я люблю запах и вкус кофе. Поэтому иногда балуюсь декофеинизированным напитком. Летом теперь пью холодный чай, зимой — горячий. Что интересно, «выпить кофе» — это тоже больше социальная активность, нежели желание действительно выпить кофе. Но эту активность можно сохранить, заменив сам кофе чем-то другим. Подводя итог, могу сказать, что я доволен своим решением и не планирую начинать пить кофе и алкоголь снова. Но я не говорю, что вам надо сделать то же самое. Если вас всё устраивает, вы счастливы — не нужно ничего менять. Я свои привычки поменял из любопытства. И, как выяснилось, мне нравится моё новое состояние. P. S. Во избежание дополнительных вопросов сразу скажу: я не курю сигареты или что-либо ещё, не балуюсь никакими наркотиками. У меня есть интернет, достаточно мне зависимостей. Всегда ваш, Тобиас.
А нужно ли?
Выхожу из дому раз в три дня, много сплю днем и почти не сплю ночью, не читаю, не пишу. Я жду. Бывает, когда впереди праздник или особенное событие, за неделю почти не живешь, смотришь в светлое послепослезавтра, не замечая обыкновенные среду, четверг, пятницу. И праздник потом обязан окупить эти пропущенные дни, но никогда не окупает, всегда остается тень недовольства, потому что нет такого события, которое могло бы компенсировать напрасно потраченный кусок жизни. Иногда ждут событий неконкретных: «Сейчас как-нибудь, а вот весной, весной...» А ведь только конец января и, учитывая, что ты всю осень Нового года ждала, жить-то когда? Ждут хорошей погоды, отпуска, похудения, понедельника. Ждут человека. А нужно ли? "Горький шоколад. Книга утешений" Марта Кетро
Идеальных людей не бывает
Чтобы стать умным «не по годам», нужно лишиться своего детства. Ты не научишься говорить о любви раньше, чем потеряешь её. Тебе в голову не придет красивая картинка, пока ты не окажешься погруженным в беспросветное уродство. Ты не представишь самый сладкий аромат, если не провоняешь зловонным мерзким запахом. В твоем воображении не родится волнующая душу мелодия, пока по твоему слуху не проедется каток безвкусия. Ты не вынешь из своего сознания стиль и креатив, если не почувствуешь, что растворяешься в этих серых, одинаковых людях. Ты не сможешь даже мечтать, когда у тебя будет все, что ты захочешь. Закономерность очевидна. Её часто говорят нам близкие люди, когда утешают: «Любая потеря или трудность делает тебя сильнее, это опыт, который закаляет твой дух». И все бы хорошо, ведь по собственному желанию или против него, мы всё время что-то теряем, а значит, становимся лучше, учимся. Но есть ли предел этому совершенству? Раз потери делают нас лучше, то, до тех пор, пока нам есть, что терять — мы не безупречны? Это объясняет, почему никто не видел идеальных людей, ведь чтобы такими стать, они должны были потерять всё, а значит, идеальный человек — мертвый человек.
Три к трём — так и живём
В природе существует только три вида женщин: девушки-дочки, девушки-сёстры и девушки-мамы. С мужчинами та же ситуация: сынки, братья и папики. И все они гармонично сосуществуют друг с другом строго попарно. Папики ищут дочек. Гламурных кисуль, которые не способны ни копейку заработать, ни яичницу приготовить. Им хочется чувствовать себя покровителями, защитниками, иногда даже хозяевами. Им в кайф понимать зависимость женщины от себя и свою значимость в связи с этим. Для неё или вообще в принципе. Братьям нужны сёстры, с которыми в горы и в снег в палатках, на сноуборде и с парашютом. Копать дачу, строить бизнес, делить домашние дела пополам и с пивком или свежевыжатым соком смотреть футбол или любимый сериал вдвоём. Им нравится чувствовать плечо, равенство вклада в семью и единомыслие во всем. Сынкам нужны мамы, потому что их собственные мамы не вечны, начальники злые и кусаются, по телевизору и в интернете так много всего интересного, а сами они ничего не умеют от выбора стрижки до разогреть суп из холодильника. Им, естественно, нужна ответственная личность, которая возьмёт это все на себя. А мамочка будет счастлива тем, что нужна, что никуда он не денется, что без неё он погибнет, и свято убеждена в том, что просить мужчину приготовить — это порча продуктов, отправить его в магазин за свининой и капустой — значит получить на выходе упаковку копчёного шпика и пакет замороженной брокколи, полы и посуду за ним все равно перемывать, и вообще, мужчин мало, их беречь надо. Идиллия, правда? Все счастливы. Но что же происходит на самом деле? Почти все из трёх типов мужчин западают на кисуль. Главная функция женщины-дочки — выглядеть привлекательно и привлекать — работает отлично. Дальше она начинает из предложенных выбирать того, кто нужен ей. И в этом деле она из всех трёх самая умная, никогда не прогадает! Сынка она в лучшем случае не заметит, в худшем с брезгливой миной на мордочке попросит отойти и дышать в другую сторону. Он же, испытывая острую попоболь, разразится визгом на весь интернет или ближайшее окружение о том, какие женщины корыстные сучки, не умеющие ценить душевные качества. Братья бывают достаточно упрямы и способны иногда завоевать сердце кисули. Но тут у них начинаются проблемы. Домашняя работа на нём, заработки на нём, поговорить не о чем. Отдыхать они хотят в разных местах, развлекаться с разными людьми, она бесит его друзей, он не впечатляет её подруг. Итог немного предсказуем: развод, драка за имущество и детей. Он кричит: «Женщины — стервы, буду холостяком». Она считает отсуженные куски не своего имущества и выцеливает нового кандидата. Женщина-сестра выглядит совсем не так, как кисуля. Она, скорее всего, одета в джинсы, у неё удобная обувь и сумка. Волосы в хвосте или косе, макияж умеренный или отсутствует. А ещё у неё горят глаза, она умеет шутить, с ней можно говорить часами обо всем на свете и часто у неё отличная фигура. Чтобы такую завоевать, надо её впечатлить, чтобы она мужчину зауважала. Папику есть чем её впечатлить. Но до семьи обычно не доходит. Лёгкая на подъем сестрёнка лихо хлопнет дверью в ответ на первое же «никуда не пойдешь» и попытку доминировать. Сынкам тоже иногда везёт попасть в струю её интереса, например, если она геймерша или ролевик, а может быть, балдеет от стихов в свою честь. Ее даже можно заманить в семью с таким малышом. Она толерантна, оптимистична, считает, что его мать всё делает неправильно, и верит, что стоит его от маменьки забрать, как она установит новые порядки. Разваливается всё года через два, когда упорная сестра устанет наконец тщетно просить мужа встать с дивана и помочь по хозяйству. Когда ей надоест заставлять его сменить работу на более высокооплачиваемую или хотя бы найти любую работу. Когда она отчается вытащить его на природу или вообще оторвать от монитора или телевизора. Она подаст на развод, а сынок останется хлопать глазками в немом вопросе: «Что произошло? Всё же было так замечательно!» Женщины-матери сразу не нравятся почти никому. Внешне они незаметны, интересы у них чисто женские: готовить, шить-вязать, разводить цветники, лелеять котов, да и вообще, она из тех, кто твердит: красота в женщине не главное. Из машины на тротуарах она не видна, в состоятельном обществе не бывает. Даже если папик с ней где-то и пересекается, то заинтересовать его ею невозможно: партнёрам по бизнесу на фуршете с гордостью не предъявить, денег она на себя тратить не умеет, пытается перехватить флаг заботы и доводит эсемесками на затянувшихся переговорах до белого каления. Если папика угораздило на такой жениться, он заведёт любовницу, которая начнёт драть с него четыре финансовые шкуры, почувствует себя Гераклом и супругу свою сошлёт в развод. Голую, босую и детей отберёт, если ему нужны. Брату же с мамочкой скучно. Новинки автопрома не обсудить, футбол не посмотреть, его друзья дома её нервируют, когда он уходит в горы один, она чуть не кастрюлю борща с собой ему упаковывает, надевает ему трусы с начёсом, шарфик, варежки, в общем, мужики узнают — засмеют. Слезами и причитаниями мешает ему рисковать своим здоровьем и тратить деньги на хобби. Домогается срочного возврата домой к семье и пилит, если рыбалка, а не тетешканье с выводком — планы на субботу и воскресенье. Брат быстро замечает, что она перестала следить за собой, у неё испортилась фигура, кожа и волосы, что у них ничего общего: он мечтает о новой машине, а она — о третьем ребёнке, и эти два понятия несовместимы с его зарплатой. В итоге он уходит, платит алименты и избегает встречаться с ней взглядом, так как в глубине души ему всё же стыдно. А она ненавидит его, неблагодарного, всей душой за то, что оставил детей и семью, а жизнь её погубил. Знакомые ситуации? И ведь многих из вас, друзья, задолбали именно они — не ваши пары. Именно из-за этого вы пишете и стонете о том, что женщины все корыстные либо страшные, мужики все слабаки либо козлы. Да потому что, друзья мои, искать надо по потребностям! Разобраться в себе, в том, что делает вас счастливыми, и отвести взгляд от такого симпатичного, но никак не годящегося вам в пару человека, чтобы не кричать на кисулю, когда она не оказалась мамочкой, а на сынка — что он вам в братья не годится. Вы же в магазине не злитесь на каждую пару обуви не вашего размера и неподходящего фасона. Не бросаетесь с критикой в сторону ненужной вам колбасы: какого, дескать, чёрта она не из капусты и вообще смеет существовать в продаже? Оставьте уже друг друга в покое, не пытайтесь применить людей не по назначению, ведь пока вы гнёте свою линию и пытаетесь переделать свою непару под себя, где-то его и ваша пара страдает от одиночества и несовпадения с кем-то ещё.
Литературный подвох
Что-то здесь не так... Эрих, Мария, Ремарк — это легендарные соавторы, которые внесли огромный вклад в развитие мировой литературы. Сегодня я хочу обратить ваше внимание на роман «Три товарища» — автобиографию, повествующую нам о том, как появился гениальный творческий триумвират. Историки утверждают, что и Эрих, и Ремарк беззаветно любили Марию. Таким образом, помимо совместной писательской деятельности, авторы были вовлечены и в любовный треугольник. Возможно, именно благодаря опыту личных трагедий произведения Ремарка, Эриха и Марии наполнены глубоким знанием человеческой природы и житейской мудростью.
Дипломатия в СССР
Любопытно, в конце 70-х годов Турция заявила, что рассматривает вопрос о закрытии для военных кораблей Советского Союза проход через Босфор в Средиземноморье. На это заявление, товарищ Громыко Андрей Андреевич (Министр иностранных дел СССР с 1957 г. по 1985 г.) сказал на коктейле в Белом Доме американским журналистам, что для прохода в Средиземноморье Черноморскому Флоту СССР потребуется всего лишь пару залпов ракет. В результате этого появится, кроме Босфора, ещё два прохода в Средиземноморье, но, увы, не будет Стамбула. После этих слов Турция больше никогда не поднимала вопрос о закрытии Босфора для военных кораблей СССР.
«Кто в артиллерию?»
Леонид Гайдай был призван в армию в 1942 году и сначала служил в Монголии, где объезжал лошадей для фронта. Однажды в часть приехал военком для набора пополнения в действующую армию. На вопрос офицера: «Кто в артиллерию?» — Гайдай ответил: «Я!». Так же он отвечал на другие вопросы: «Кто в кавалерию?», «Во флот?», «В разведку?», чем вызвал недовольство начальника. «Да подождите вы, Гайдай, — сказал военком, — Дайте огласить весь список». Позже режиссёр адаптировал этот эпизод для фильма «Операция "Ы" и другие приключения Шурика».
© 2015 — 2024 stakanchik.media
Использование материалов сайта разрешено только с предварительного письменного согласия правообладателей. Права на картинки и тексты принадлежат авторам. Сайт может содержать контент, не предназначенный для лиц младше 16 лет.
