13 умных мыслей, с которыми вы согласитесь

Все люди приносят счастье. Одни своим присутствием, другие — отсутствием. Жизнь чем-то похожа на шведский стол. Кто-то берет от нее сколько хочет, кто-то — сколько совесть позволяет, другие — сколько наглость. Но правило для всех нас одно: с собой ничего уносить нельзя. Если к вам в гости пришли 10 человек, а у вас есть только 8 вилок для омаров, то остаётся только позавидовать вашим проблемам. В супермаркетах, по большому счету, продаются только две вещи — мешки для мусора и мусор для мешков. Жизнь — это движение: одни шевелят извилинами, другие хлопают ушами. В математике ноль, возведенный в любую степень, все равно ноль, а в жизни любая глупость, возведенная в степень, называется общественным мнением. Сарказм возник в ходе эволюции, чтобы дать умным людям выжить в обществе идиотов. Лучше быть последним в списке миллионеров, чем первым в списке «лучшие работники месяца». Меня волнует не столько размер коррупции в нашей стране, как невозможность в ней участвовать... Менталитет — это то, что одни усваивают с молоком матери, другие — с портвейном отца. Цель хорошего гуманитарного образования состоит в том, чтобы научить тебя философски относиться к нехватке денег. Все страны мира живут по своим законам. Только Россия — по пословицам и поговоркам... Жить надо проще — поэтому усложняйте жизнь не себе, а другим...

Горькие цитаты из дневника Корнея Чуковского

31 марта 1882 г. родился Николай Васильевич Корнейчуков, который впоследствии стал известным как писатель, поэт, переводчик и литературовед Корней Чуковский. Писатель принял Октябрьскую революцию, но довольно быстро для него стало очевидным, что лозунги, провозглашенные большевиками, оказались ложными. Его книги запрещались под абсурдными предлогами, его дочь Лидия подвергалась преследованиям со стороны властей, а зять Матвей Бронштейн был расстрелян в годы сталинских репрессий... 1 августа 1925 г. Был вчера в городе, по вызову Клячко. Оказывается, что в Гублите запретили «Муху Цокотуху». «Тараканище» висел на волоске — отстояли. Но «Муху» отстоять не удалось. Итак, мое наиболее веселое, наиболее музыкальное, наиболее удачное произведение уничтожается только потому, что в нем упомянуты именины!! Тов. Быстрова, очень приятным голосом, объяснила мне, что комарик — переодетый принц, а Муха — принцесса. Это рассердило даже меня. Этак можно и в Карле Марксе увидеть переодетого принца! Я спорил с нею целый час — но она стояла на своем. Пришел Клячко, он тоже нажал на Быстрову, она не сдвинулась ни на йоту и стала утверждать, что рисунки неприличны: комарик стоит слишком близко к мухе, и они флиртуют. Как будто найдется ребенок, который до такой степени развратен, что близость мухи к комару вызовет у него фривольные мысли! 17 февраля 1926 г. Видя, что о детской сказке мне теперь не написать, я взялся писать о Репине и для этого посетил Бродского Исаака Израилевича. Хотел получить от него его воспоминания. Ах, как пышно он живет — и как нудно! Уже в прихожей висят у него портреты и портретики Ленина, сфабрикованные им по разным ценам, а в столовой — которая и служит ему мастерской — некуда деваться от «расстрела коммунистов в Баку». Расстрел заключается в том, что очень некрасивые мужчины стреляют в очень красивых мужчин, которые стоят, озаренные солнцем, в театральных героических позах. И самое ужасное то, что таких картин у него несколько дюжин. Тут же на мольбертах холсты, и какие-то мазилки быстро и ловко делают копии с этой картины, а Бродский чуть-чуть поправляет эти копии и ставит на них свою фамилию. Ему заказано 60 одинаковых «расстрелов» в клубы, сельсоветы и т.д., и он пишет эти картины чужими руками, ставит на них свое имя и живет припеваючи. 28 ноября 1936 г. Вчера был в двух новых школах. Одна рядом с нами тут же на Манежном. Пошел в 3-й класс. Ужас. Ребята ничего не знают — тетрадки у них изодранные, безграмотность страшная. А учительница ясно говорит: тристо. И ставит отметки за дисциплину, хотя слово дисциплина пишется школьниками так: дистеплина десцыплина и проч. Дети ей ненавистны, она глядит на них как на каторжников. А в другой школе, на Кирочной (вместо церкви), — я попал на Пушкинский вечер. <...> Потом вышел учитель Скрябин — и заявил, что Пушкин был революционер и что он подготовил... Сталинскую Конституцию, так как был реалист и написал стихотворение... «Вишня». Все наркомпросовские пошлости о Пушкине собраны в один пучок. 24 июля 1943 г. Был вчера в Переделкине — впервые за все лето. С невыразимым ужасом увидел, что вся моя библиотека разграблена. От немногих оставшихся книг оторваны переплеты. Разрознена, расхищена «Некрасовиана», собрание сочинении Джонсона, все мои детские книги, тысячи английских (British Theatre), библиотека эссеистов, письма моих детей, Марии Б. ко мне, мои к ней — составляют наст на полу, по которому ходят. Уже уезжая, я увидел в лесу костер. Меня потянуло к детям, которые сидели у костра. — Постойте, куда же вы? — Но они разбежались. Я подошел и увидел: горят английские книги, и между прочим — любимая моя американская детская «Think of it» и номера «Детской литературы». И я подумал, какой это гротеск, что дети, те, которым я отдал столько любви, жгут у меня на глазах те книги, которыми я хотел бы служить им. 31 мая 1960 г. Пришла Лида и сказала страшное: «Умер Пастернак». Час с четвертью. Оказывается, мне звонил Асмус. Хоронят его в четверг 2-го. Стоит прелестная, невероятная погода — жаркая, ровная,— яблони и вишни в цвету. Кажется, никогда еще не было столько бабочек, птиц, пчел, цветов, песен. Я целые дни на балконе: каждый час — чудо, каждый час что-нибудь новое, и он, певец всех этих облаков, деревьев, тропинок (даже в его «Рождестве» изображено Переделкино) — он лежит сейчас — на дрянной раскладушке глухой и слепой, обокраденный — и мы никогда не услышим его порывистого, взрывчатого баса, не увидим его триумфального... (очень болит голова, не могу писать). Он был создан для триумфов, он расцветал среди восторженных приветствий аудиторий, на эстраде он был счастливейшим человеком, видеть обращенные к нему благодарные горячие глаза молодежи, подхватывающей каждое его слово, было его потребностью — тогда он был добр, находчив, радостен, немного кокетлив — в своей стихии! Когда же его сделали пугалом, изгоем, мрачным преступником — он переродился, стал чуждаться людей — я помню, как уязвило его, что он — первый поэт СССР — неизвестен никому в той больничной палате, куда положили его,— И вы не смоете всей вашей черной кровью Поэта праведную кровь. 25 декабря 1964 г. Гулял с Симой Дрейденом. Он рассказал мне потрясающую, имеющую глубокий смысл историю. Некий интеллигент поселился (поневоле) в будке железнодорожного сторожа. Сторож был неграмотен. Интеллигент с большим трудом научил его грамоте. Сторож был туп, но в конце концов одолел начатки грамматики. Он очень хотел стать проводником на поезде. Для этого нужно было изучить десятки правил наизусть — и сдать экзамен. Интеллигент помог и здесь. Сторож стал проводником, приезжая на юг, закупал апельсины и проч. и небезвыгодно продавал на севере. Разбогател. Интеллигента между тем арестовали. Отбыв в лагере свой срок, он воротился домой. Здесь его реабилитировали — и показали его «дело». Оказалось, что, научившись грамоте, благодарный железнодорожник первым делом написал на него донос: «Предупреждаю, что NN имеет связи с заграницей». 21 сентября 1968 г. Вчера была поэтесса двадцати одного года — с поклонником физиком. Стихи талантливы, но пустые, читала манерно и выспренне. Я спросил, есть ли у нее в институте товарищи. Она ответила, как самую обыкновенную вещь: — Были у меня товарищи — «ребята», — теперь это значит юноши, — но всех их прогнали. — Куда? За что? — Они не голосовали за наше вторжение в Чехо-Словакию. — Только за это? — Да. Это были самые талантливые наши студенты! И это сделано во всех институтах. 24 марта 1969 г. Здесь (в больнице — прим.) мне особенно ясно стало, что начальство при помощи радио, и теле, и газет распространяет среди миллионов разухабистые гнусные песни — дабы население не знало ни Ахматовой, ни Блока, ни Мандельштама. И массажистки, и сестры в разговоре цитируют самые вульгарные песни, и никто не знает Пушкина, Баратынского, Жуковского, Фета — никто. 25 июля 1969 г. Весь поглощен полетом американцев на Луну. Наши интернационалисты, так много говорившие о мировом масштабе космических полетов, полны зависти и ненависти к великим американским героям — и внушили те же чувства народу. В то время когда у меня «грудь от нежности болит» — нежности к этим людям, домработница Лиды Маруся сказала: «Эх, подохли бы они по дороге». Школьникам внушают, что американцы послали на Луну людей из-за черствости и бесчеловечия; мы, мол, посылаем аппараты, механизмы, а подлые американцы — живых людей! Словом, бедные сектанты даже не желают чувствовать себя частью человечества. Причем забыли, что сами же похвалялись быть первыми людьми на Луне. «Только при коммунизме возможны полеты человека в космос» — такова была пластинка нашей пропаганды. Благодаря способности русского народа забывать свое вчерашнее прошлое, нынешняя пропаганда может свободно брехать, будто «только при бездушном капитализме могут посылать живых людей на Луну».

Грустный, но добрый: о выгоде пессимизма и доброты

О том, почему добрые дела делают нашу жизнь действительно счастливой и как ориентация на неудачу оборачивается уверенностью в себе и высокой самооценкой. Пожалуй, найдётся не так мало людей, которые предпочли бы условно хорошим поступкам условно злые, если, конечно, вы не заядлый циник, демонстративно крушащий общественные устои. Однако когда дело доходит до объяснения нашей ориентации на разумное-доброе-вечное, мы часто апеллируем двумя противоположными точками зрения: некоторые уверены, что доброта — деяние бескорыстное, проявление нашей любви и заботы. Иные утверждают, что здесь замешана корысть: это не более чем инструмент, который можно умело использовать для того, чтобы всем нравиться и получать соответствующую «обратную связь». Есть своя точка зрения и у науки. Великодушие и помощь окружающим активизируют область мозга, называемую «стриатум», или полосатым телом. Эта же область включается тогда, когда мы делаем то, что считаем приятным: например, едим вкусную пищу или употребляем наркотики (хотя, надо надеяться, этот тип времяпрепровождения для нас неприемлем). Так называемое «тёплое сияние», которое мы ощущаем после того, как помогли кому-то, в общем-то, соотносится с той активностью, которая в этот момент запускается в полосатом теле. Однако необязательно сканировать мозг для того, чтобы объяснить благотворное влияние доброты. Так, статья психологов Робина Банерджи и Джо Катлер предлагает более простые истоки доброго отношения к другим: Смех заражает: вспомните, как часто вы, находясь в окружении смеющихся людей, сами начинали улыбаться. Нейронаука объясняет это следующим образом: когда мы видим, как другой человек испытывает ту или иную эмоцию, активизируется та область мозга, которая была бы активна, если бы мы сами проживали эту эмоцию. Немудрено, что многие предпочли бы увидеть на лице окружающих улыбку, а не раздражение. Уровень нашего благополучия зависит от настроения близких: соответственно, когда кто-то находится в плохом настроении, оно передаётся и нам. Особенно это заметно в отношении наших друзей и родственников: эмоции, которые они демонстрируют, в нашем мозге физически совпадают с ощущением собственного благополучия. И хотя этот эффект ярче проявляется с нашими близкими, он также действует, когда мы решаем помочь незнакомцу. Устанавливаем связи: человек — существо социальное, а значит, ему необходимы социальные контакты. Общение выйдет на новый уровень, если оно будет состоять не только из дежурных фраз, но и из живого участия в судьбе другого. Когда вы помогаете кому-то в рамках волонтёрства, вы получаете удовлетворение от того, что сделали кого-то счастливым, одновременно реализуя свою потребность в коммуникации. Создаём идентичность: и всё-таки, как ни крути, мы растём на книгах, большая часть которых культивирует добро — по крайней мере, если речь идёт о детских произведениях. В одном из недавних исследований большинство 10-летних опрошенных признало, что быть добрым значит «быть более цельным человеком». Это особенно ощущается, когда уверенность в собственной доброте не абстрактна, а подтверждается конкретными примерами: например, когда человек, любящий животных, спасает бездомную собаку, а ценитель искусства жертвует деньги на развитие галереи. Исследование просоциального поведения, осуществляемого в благотворительных организациях, подтверждает, что люди, идентифицирующие себя с теми, кто занимается волонтёрством, оценивают свой уровень удовлетворённости выше. Оказывается, не только доброта приносит выгоду: пессимизм тоже имеет свои плюсы. Об этом — статья психолога Фуксии Сируа «Поразительные выгоды пессимиста». Когда выгодно быть мрачным «Думай позитивно» — мантра нашего времени наряду с «хорошие мысли притягивают хорошее» и «Вселенная позаботится о нас». Но всегда ли люди, предпочитающие наполовину пустой стакан, оказываются в проигрыше? Действительно, позитивные мысли имеют положительное влияние наздоровье и уровень благополучия, но и у пессимизма есть свои преимущества. В первую очередь, нужно договориться о трактовке этого понятия: конечно, можно сказать, что речь идёт о «негативном взгляде на жизнь», а можно сказать, что это фокусировка на возможных негативных результатах, и тогда термин обретёт несколько иное значение. Во-вторых, пессимисты бывают разных типов: какие только классификации учёные не предлагают. Так, философ Семён Грузенберг всех пессимистов разделял на нравственных, интеллектуальных, социальных и патологических (последний тип — самый радикальный, поскольку приветствует суицид). Мы же будем говорить о «защитном пессимизме», особой стратегии, при которой человек имеет нереалистически низкие ожидания, несмотря на то, что обладает благополучным опытом достижений в прошлом. Пессимизм защитного цвета У «защитного пессимизма» немало плюсов. Исследователи замечают, что такая стратегия позволяет людям справляться с тревогой: вместо того, чтобы всё бросить и уйти, они убеждают себя в том, что у них ничего не выйдет — и это спасает их от излишнего волнения. Если всё предрешено, зачем переживать? Когда вы не ожидаете, что вас возьмут на работу после собеседования, вы волей-неволей прокручиваете все возможные сценарии дальнейших действий. Соответственно, когда вы действительно получаете отказ, для вас это событие словно уже свершилось, когда вы о нём лишь думали, потому оно ранит не так сильно. Кроме того, ориентация на негативный исход позволяет человеку мобилизовать все внутренние ресурсы: он начинает более внимательно готовиться к важным переговорам или, например, постоянно совершенствует свои профессиональные навыки, так как не питает иллюзий относительно своих компетенций. Такой тип пессимизма также способен повысить самооценку и укрепить уверенность в себе. Психолог Джулия Норем объясняет это тем, что, ожидая «провала», «обороняющиеся» пессимисты бросали все силы, чтобы его избежать, и в итоге вместо негативного результата, который, согласно их представлениям, был неминуем, получали положительный. Несколько повторений таких «сценариев» — и люди убеждались в том, что они избрали верную тактику. Пессимизм здорового человека Любопытно, но «защитный пессимизм» благотворно влияет и на здоровье, пусть и косвенно. Когда вы ожидаете, что во время вспышки инфекционного заболевания вы рискуете заразиться или же просто страдаете приступами ипохондрии, вы прилагаете больше усилий, чтобы защититься от болезни и не пренебрегаете профилактикой. Вы начинаете чаще мыть руки и отправляетесь к врачу как только обнаруживаете первые симптомы (главное при этом не скатиться в киберхондрию и не придумывать себе новые диагнозы в компании интернета). Плюс ко всему, пессимисты, имеющие хронические заболевания, склонны более реалистично оценивать своё положение, что помогает им задумываться о разнообразных способах избавления от боли, включая сильнодействующие обезболивающие, к которым обычно относятся с опаской. Находиться в подавленном настроении или даже в депрессии — это не то же самое, что быть пессимистом. Однако и пессимизм бывает разный: в то время как некоторых страх неудачи парализует настолько, что им проще повернуть назад, чем следовать дальше, «оборонительных» пессимистов ожидание неудачи лишь мотивирует усиленно работать над результатом. Так что пессимизм не порок, а вполне любопытная практика, приносящая свои плоды. А слепой оптимизм и вовсе бывает с нами более жесток, чем «негативный взгляд на жизнь». Как заметила социальный психолог Габриэль Оттинген в статье «Позитивные ожидания и идеализация будущего истощает энергию» (2011), «положительные ожидания в отношении будущего могут обернуться весьма курьёзными последствиями. Позитивные фантазии могут быть глубоко демотивирующими. Люди уверяют: “Мечтайте, и вы это получите”, но это не гарантирует результат. Оптимистические мысли едва ли помогут человеку сбросить лишний вес или отказаться от курения, если он ничего для этого не будет делать». Источник: Newtonew Анастасия Коврижкина

Оливия Лэнг. Упражнения в искусстве одиночества

Стены из стекла Я очень хотела не быть там, где находилась. По правде сказать, беда состояла вот в чем: то, где я была, не находилось нигде. Жизнь казалась мне пустой и ненастоящей, до позорного истончившейся, — так стыдятся носить запятнанную или ветхую одежду. Я ощущала себя так, будто мне угрожает исчезновение, хотя в то же время все мои чувства были такими оголенными и чрезмерными, что я частенько жалела, что не могу полностью расстаться с собой, хотя бы на несколько месяцев, пока не поутихнет внутри. Если б я могла облечь в слова то, что чувствовала, получился бы младенческий крик: «Я не хочу быть одна. Я хочу быть кому-нибудь нужной. Мне одиноко. Мне страшно. Мне надо, чтобы меня любили, прикасались ко мне, обнимали». Именно ощущение нужды пугало меня сильнее прочих, словно я заглянула в неумолимую пропасть. Я почти перестала есть, у меня начали выпадать волосы — я замечала их на деревянном полу, отчего непокоя у меня лишь прибавлялось. Одиноко мне бывало и прежде, но никогда вот так. Одиночество нарастало в детстве, а в более общительные дальнейшие годы увяло. Я жила сама по себе с середины своего третьего десятка, часто — в отношениях, но иногда и без них. В основном мне нравилось уединение, или, когда оно не нравилось, я почти не сомневалась, что рано или поздно вплыву в очередную связь, в очередной роман. Откровение одиночества — это всепроникающее, неизъяснимое чувство: мне чего-то недостает, у меня нет того, что людям полагается, и все из–за некоего тяжкого и несомненно заметного снаружи изъяна моей персоны, — и это чувство проклюнулось как нежеланное последствие столь полного пренебрежения мною. Вряд ли оно не было связано в том числе и с тем, что надвигалась середина моего четвертого десятка — возраст, в котором женское уединение уже не одобряется обществом и от него настойчиво веет чудаковатостью, извращением и фиаско. Люди за окном устраивали званые ужины. Мужчина этажом выше слушал джаз и музыку из фильмов на полной громкости, заполнял коридоры марихуановым дымом, что душисто змеился вниз по лестнице. Иногда я разговаривала с официантом в утреннем кафе, а однажды он подарил мне стихотворение, опрятно отпечатанное на плотной белой бумаге. Но в основном я не разговаривала. В основном я сидела за стенами внутри себя самой и уж точно далеко-далеко от всех. Плакала я нечасто, но как-то раз у меня не получилось опустить жалюзи — и я расплакалась. Показалось чересчур ужасным, видимо, что кто угодно может заглянуть ко мне и меня приметить — как я ем хлопья стоя или перебираю электронные письма, лицо озаряет яростный свет ноутбука. Я понимала, как выгляжу. Я выглядела, как женщина с картины Хоппера. Может, девушка с полотна «Автомат», в шляпке-колоколе и зеленом пальто, она смотрит в чашку кофе, окна отражают два ряда светильников, те уплывают во тьму. Или же как героиня «Утреннего солнца»: она сидит на кровати, волосы скручены в косматый узел, смотрит на город за окном. Приятное утро, свет омывает стены, тем не менее есть в ее глазах, в силуэте скул, в тонких запястьях, скрещенных на голенях, нечто одинокое. Я часто сидела вот так, рассеянно, посреди скомканного белья, и пыталась не чувствовать, стараясь просто дышать, вздох за вздохом. Сильнее прочих тревожила меня картина «Окно гостиницы». Смотреть на нее подобно взгляду в волшебный шар гадалки, что показывает будущее, его искаженные черты, его скудость надежды. На этом полотне женщина взрослая, напряженная, неприступная, она сидит на темно-синем диване в пустой гостиной или фойе. Облачена парадно, в элегантные рубиново-красные шляпу и пелерину, она развернулась так, чтобы видеть темнеющую улицу за окном, хотя там нет ничего, кроме мерцающей галереи и упрямого сумрачного окна здания напротив. Когда Хоппера спросили, откуда происходит сюжет его картины, он ответил уклончиво: «В них совсем нет ничего точного, это просто импровизация на основе увиденного. Никакое это не особенное фойе, но я много раз хаживал по Тридцатым улицам от Бродвея до Пятой авеню, там много дешевых гостиниц. Возможно, они мне подсказали. Одиноко? Да, похоже, чуть более, чем я на самом деле предполагал». О чем говорит Хоппер? Время от времени возникает художник, воплощающий тот или иной опыт — необязательно осознанно или желая того, но с таким ясновидением и яркостью, что связи устанавливаются неустранимо. Хопперу никогда толком не нравилась мысль, что его полотна можно однозначно определить или что одиночество — его призвание, его главная тема. «С одиночеством этим слишком носятся», — сказал он как-то раз своему другу Брайану О’Догерти [2] в одном из очень немногих своих развернутых интервью. Опять-таки в документальном фильме «Безмолвие Хоппера», когда О’Догерти спрашивает: «Можно ли сказать, что твои полотна — это размышление об отчужденности современной жизни?» Пауза, а затем Хоппер сухо отвечает: «Может, и так. А может, и нет». Позднее на вопрос, что влечет его к мрачным сценам, которые ему так близки, Хоппер расплывчато отвечает: «Кажется, все дело попросту во мне». Отчего же тогда мы продолжаем настойчиво приписывать его работам одиночество? Очевидный ответ: на его полотнах люди обитают либо поодиночке, либо в неуютных, неразговорчивых компаниях по двое, по трое, застывшие в позах, намекающих на неприятности. Но есть и другое — то, как он осмысляет городские улицы. Как подмечает куратор Уитни Картер Фостер в «Картинах Хоппера», Хоппер обыкновенно воспроизводит на своих полотнах «особого рода пространства и пространственный опыт, свойственный Нью-Йорку, опыт, который возникает от физической близости людей, но при этом отделенности от них в силу разнообразных факторов, в том числе движением, сооружениями, окнами, стенами и светом или тьмой». Такой способ зрения часто называют вуайеристским, но городские сцены Хоппера воспроизводят и ключевой опыт одинокого бытия: то, как чувство отдельности, отгороженности или же замкнутости сочетается с ощущением почти невыносимой беззащитности. Это напряжение имеется и в самых добродушных его нью-йоркских работах, что запечатлели более приятный, более благодушный вид одиночества. «Утро в городе», скажем, на которой обнаженная женщина стоит с полотенцем в руках у окна, тело — милые отблески лавандового, розового и бледно-зеленого. Настроение мирное, и все же легчайший трепет непокоя в дальнем левом углу картины заметен — там, где открытые рамы оконного переплета являют нам здания снаружи, озаренные фланелево-розовым утренним небом. В жилом доме напротив — еще три окна, зеленые жалюзи полуопущены, нутро — резкие квадраты полной черноты. Если окна мыслить как подобия глаз, как подсказывают и этимология — от «око», и назначение, есть в этой преграде, в этой красочной закупорке неопределенность: видит ли кто-то эту женщину — или, может, даже смотрит на нее — но, вероятно, и не смотрит, пренебрегает, не видит, не замечает, не желает. В зловещих «Ночных окнах» этот непокой расцветает до острой тревоги. Изображение сосредоточивается на верхней части здания, на трех отверстиях, трех щелях, сквозь которые видно освещенную комнату. В первом окне штору выдувает вовне, а во втором женщина в розоватой комбинации наклоняется к зеленому ковру, икры напряжены. В третьем светится сквозь слой ткани лампа, хотя смотрится это как стена огня. Есть нечто странное и в точке наблюдения. Она явно где-то вверху — мы видим пол, а не потолок, — но окна располагаются по крайней мере во втором этаже, и получается, что наблюдатель, кем бы он ни был, висит в воздухе. Вероятнее же другой ответ: запечатленная сцена подмечена из окна «эля» — надземного поезда, в каких Хоппер любил кататься по ночам, вооруженный планшетом и мелком, и жадно глазеть сквозь стекло на проблески света, ловить мгновения, какие отпечатываются незавершенными в умственном взоре. Так или иначе, наблюдатель — в смысле, я или вы — втянут в этот акт отчуждения. Происходит вторжение в личное пространство, что никак не умаляет одиночества этой женщины, явленной взгляду в своей пылающей опочивальне. Таково свойство больших городов: даже дома ты всегда на милости чужого взгляда. Куда бы я ни шла — сновала ли взад-вперед между кроватью и диваном, брела ли к кухне поглядеть на забытые в морозилке коробки мороженого, — меня могли видеть люди, жившие в громадном кооперативе «Арлингтон», здании в стиле королевы Анны, загромождавшем обзор: десять кирпичных этажей, затянутых в леса. В то же время я могла сама быть соглядатаем — в духе «Окна во двор» [3], подсматривать за десятками людей, с которыми и словом не обменялась, покуда все они заняты повседневными сокровенными мелочами. Загружают нагишом стиральную машину, носятся на каблуках, готовя детям ужин. В обычных обстоятельствах, я полагаю, все это в лучшем случае пробудило бы лишь праздное любопытство, однако та осень обычной не была. Почти сразу после того, как приехала, я осознала растущую тревогу относительно собственной зримости. Я желала быть на виду, желала быть воспринятой и принятой — словно под одобрительными взглядами возлюбленного. В то же время мне чудилось, что я опасно уязвима, боялась чужого суждения, особенно когда быть одной представлялось неловко или скверно, когда меня окружали пары или компании. Эти чувства, несомненно, обостряло то, что я впервые жила в Нью-Йорке — в городе стекла и блуждающих взглядов, — однако возникали они и из одиночества, а оно устремляется в двух направлениях: к близости и прочь от угрозы. Примечания [2] Брайан О’Догерти (р. 1928) — ирландский концептуальный художник, скульптор, критик и писатель, с 1957 г. живет и работает в США. [3] «Окно во двор» («Rear Window», 1954) — американский кинодетектив Альфреда Хичкока (1899–1980) по рассказу Корнелла Вулрича (1903–1968) «Наверняка это было убийство». В главных ролях Джеймс Стюарт (1908–1997), Грейс Келли (1929–1982), Телма Риттер (1902–1969).

Человек из бумаги

13-ый в списке лучших европейских футболистов, 22-ой — в списке лучших в мире (пришлось потесниться за счет южноамериканцев), лучший центрфорвард Австрии за все времена, что включает в себя двукратное чемпионство и шесть национальных кубков. Маттиас Синделар, а речь, конечно же, идёт о нем, дважды выигрывал тогдашний Кубок европейских чемпионов (Кубок Митропа), ну и был главной звездой на небосклоне «Вундертим» — великолепной австрийской сборной 1926-1937-ых годов (потом будет череда «великолепных»: бразильцы с Пеле, венгры с Пушкашем, голландцы с Круиффом… кто-нибудь ещё?). Только, если говорить о нём, Синделаре, то этого мало. Маттиас Синделар был одним из первых, кто открыто выступил против нацистов. Тех самых, из-за которых мир потерял, как минимум, 70 миллионов человек. Легко ненавидеть врага на расстоянии — в десятки лет или тысячи километров. А вот для того, чтобы заявить лицом к лицу о своей непримиримой позиции и назвать вещи своими именам, когда у врага танки с самолётами, а у вас — бутсы и талант, — нужны отвага и героизм высокого порядка. Ведь героизм-то требуется не массовый, а сугубо личный: Синделару было наплевать — поддержат его или нет, он не шёл в плотном строю ополченцев. Выступал один. И подставлял своими действиями под неминуемый ответный удар себя одного. К нацистскому аншлюсу Австрии 1938 года Синделар (можно и Шинделар) был фантастически популярен в Европе. Бумажный Человек — так звали его болельщики. Звали и безумно любили… Почему бумажный? Потому, что в то время считалось, что центрфорвард, с точки зрения телосложения, должен быть носорогом или танком, а лучше их жгучей смесью. А Синделар был худым, практически хрупким, если не хилым, и на поле старался избегать активных столкновений, играя элегантнее, ловчее, быстрее и хитрее других. Он не таранил оборону, а танцевал с мячом. Но при этом бумажный парус Синделара оказывался гораздо эффективнее стальных кораблей соперника. Он был королём дриблинга предвоенной эпохи, легко и непринужденно оставляя позади себя удивлённых защитников. Наверное, Синделар стал единственным футболистом в истории, органично соединившим в себе Пеле и Гарринчу. Но бразильцы придут на поле уже после Бумажного Человека. Синделару удавалось всё — за 150 лет до него в Австрии жил другой человек, который изумлял окружающих лёгкостью и элегантностью своей игры и феноменальным талантом. Футбольных полей тогда не было и пришлось ему реализовывать свой талант в музыке. Да, звали его не Маттиас, а Вольфганг. Вольфганг Амадей Моцарт. Футбольные импровизации Бумажного Человека были сродни вариациям Моцарта — Синделар мог изобретать их бесконечно. Иногда зрителям казалось, что вот-вот он потеряет мяч из-за лишнего движения, но уже через мгновенье защитник оказывался пройденным, и становилось понятно, что никакого лишнего движения не было. Всё легко, красиво, гармонично. В составе «Аустрии» Синделар выигрывает национальные титулы. Естественно, Хуго Майсль — один из трёх величайших тренеров тревожной эпохи между двух страшных войн (наряду с итальянцем Витторио Поццо и англичанином Гербертом Чепменом) — призывает его под знамёна национальной сборной. Поначалу было не так, чтоб уж гладко, но притёрлись и заиграли. Да как заиграли! — как по нотам сороковой симфонии: Германия 5:0 и 6:0, Шотландия 5:0, Швейцария 8:1, Венгрия 8:2. Майсль считается автором одной из самых знаменитых тренерских фраз: «лучшая оборона — это атака». При этом нетрудно заметить, что Хуго откровенно стянул это выражение у Александра нашего Васильевича. Правда, Суворов, также как и Моцарт (а жили они на удивление в одно и то же время) в футбол не играл: поля тогда были уж больно неровными. В 1934 году Синделар впервые едет на Чемпионат мира, который проводится в фашистской Италии. Дуче Муссолини демонстрирует планете всей, как хорошо в стране итальянской жить при правлении фашистов. Порядок, огромный стадион, единение партии, вождя и народа. Счастье. Все дела. Муссолини сидит на трибуне в профиль к газону, чтобы его принимали за Нерона, устраивает пышные приёмы и потихоньку шантажирует и договаривается с судьями. Италии нужна победа. Итальянцы хамят и грубят на поле — судьи не замечают. Вслед за итальянцами боевые единоборства на футбольном газоне стали применять и венгры. В четвертьфинальном матче с австрийцами венгры только что биты на поле не вынесли, но и без них оторвались по полной… В том матче австрийцы все-таки выстояли, выиграв 2:1, но потеряли своего главного распасовщика Йоханна Хорвата — его прямо с матча увезли в больницу. «Это же не футбол, просто драка», — говорил Майсль. Но его никто особо не слушал, ведь в другом четвертьфинале итальянцы точно также действовали против испанцев — играли подло, калечили своих соперников, били их по ногам, в результате чего великий вратарь испанцев Замора был просто не в состоянии сыграть в повторном матче (первый завершился вничью). И не он один: семь основных игроков сборной Испании оказались в местном госпитале!.. На фоне данного, классического для фашистов, физического устранения оппонентов — сборной Италии ещё и подыгрывал арбитр… «У нас нет шансов!» — заявил Майсль перед полуфиналом, где австрийцы встречались с итальянцами. Майсль оказался прав. Поле под проливным дождем превратилось в болото, один из итальянских полузащитников получил персональный приказ бегать за Бумажным Человеком и безжалостно бить его по ногам. Ну и классикой жанра стало судейство шведского арбитра Ивана Эклинда, личного и своевременного друга Муссолини. Синделар сник, австрийцы проиграли… Майсль хотел доказать всем несправедливость произошедшего (до итальянского Чемпионата мира Австрия была практически непобедимой, забивая в среднем не менее трёх голов за матч), хотел выиграть следующий, парижский чемпионат 1938 года, но этому не суждено было случиться. В феврале 1937 года у Хуго Майсля останавливается сердце. А в марте 1938 года Гитлер осуществляет аншлюс Австрии, присоединяя её к Третьему Рейху. Одной из целей аншлюса Австрии было, как ни странно, создание сильной сборной Германии по футболу, которая, в случае победы на ЧМ 1938 года, подтвердила бы правильность генеральной линии партии. Арийское — значит лучшее. Немцы должны доминировать везде, в том числе, и на футбольном поле. Демонстрация тотального превосходства должна была начаться с футбола! Предполагалось, что все австрийские футболисты поспешат влиться в немецкую сборную, и такая команда Третьего Рейха уж точно разобьёт кого угодно и где угодно. Вариант, при котором австрийские футболисты отказывались бы играть за Третий Рейх, даже не рассматривался, ибо он противоречил здравому смыслу. Кому же хочется умирать раньше времени? Но проблема все-таки возникла. Маттиас Синделар, Бумажный Человек, отказался от своего счастья и в то время, как весь австрийский народ вливался дружными рядами в Третий Рейх, главный футбольный гений Европы демонстративно отошел в сторону. Более того, Синделар открыто заявил, что презирает нацистов. Бумажный Человек любил Австрию, любил свой клуб и вовсе не собирался играть за великую объединенную Германию. Синделара уже давно приглашали ведущие клубы Европы, включая, конечно же, «Манчестер Юнайтед», но никуда уезжать из Вены Человек из Бумаги не хотел. Синделар ненавидел нацистов ещё и за преследование евреев, которые вынуждены были уйти теперь из его любимого клуба. В роду Синделара были евреи, и он никогда этого не скрывал. В то время, как граждане Австрии стали сторониться и избегать евреев, которые в Третьем Рейхе подлежали плановому уничтожению, Бумажный Человек напротив — продолжал с ними дружить, делая это публично, открыто, демонстративно. А главное — он не боялся. Ведь, как говорил Александр Васильевич Суворов — кто напуган, тот наполовину побит. С другой стороны, Бумажный Человек был нужен нацистам. Причём, нужен — живым, талантливым, знаменитым, эффективным. Для Гитлера футбол стал средством достижения имиджа. Ведь что есть игра в мяч ногами? Действия в течение ограниченного времени по установленным правилам. Раз немцы способны играть в такую игру, значит никакие они не дикари и головорезы, а вполне себе цивилизованные люди, с которыми можно дружить и сотрудничать. Имидж — всё. Гитлеру нужна была победа на футбольном поле. Отсюда должно было начаться доминирование в мире. Доказательство тотального превосходства арийской расы. Нацисты предлагают Бумажному Человеку сделку, могут простить еврейскую кровь, а Синделар … всё это отвергает. Отказывается играть за новую немецкую сборную. «Не буду», — говорит Бумажный Человек. Не люблю, не хочу, не буду. И не заставите. Ни за какие коврижки и титулы… Такого великий Рейх не прощает. Синделар начал свой последний тайм — он уже играл со смертью, уступая в счёте. 3 апреля 1938 года, через две недели после «аншлюса», состоялся матч сборных Австрии и Германии, в котором австрийцы прощались со своим флагом и национальными цветами, получая взамен свастики и традиционные нацистские приветствия. Игра была организована по личной просьбе Гитлера: перед планируемой войной Германии нужен был убедительный мирный имидж. Синделара настоятельно попросили сыграть за Австрию: популярность давала о себе знать. Бумажный Человек согласился при условии, что Вундертим будет играть не в обычных черно-белых цветах, а в футболках с расцветкой национального австрийского флага. Как ни странно, ему пошли навстречу. По убедительной просьбе нового нацистского руководства, игра должна была закончиться вничью, что подтвердило бы миру нерушимость единства немцев и австрийцев в стремительно растущем Третьем Рейхе. Весь матч Синделар проделывал фантастические финты, обматывая всю немецкую команду и демонстративно не забивая в пустые ворота. Вместо имиджа и торжества Рейха получался какой-то цирк. А за 20 минут до конца игры Бумажный Человек не удержался и забил свой гол, после чего подбежал к центральной трибуне, где восседало руководство НСДРП, и станцевал перед ними вызывающий издевательский танец. Австрия победила 2:0. Синделар перешёл грань смерти. Через десять месяцев 35-летний Синделар был найден мёртвым в своём доме (вместе со своей подругой, Камиллой Кастагнолой, конечно же, еврейкой). Официальная версия — отравление угарным газом. Неофициальная: Маттиус Синделар стал одной из первых жертв нацистского режима, — фашисты устроили ему персональную газовую камеру.

Признание в любви на асфальте

Ночью перед подъездом на асфальте появилась надпись «Зайка, я люблю тебя!». Белой эмалевой краской поверх небрежности трудов дворника. Все шестьдесят женщин подъезда зайкового возраста (от десяти до 60 лет) в это утро выглядели загадочнее черных дыр космоса. По лицу каждой читалась абсолютная уверенность, что послание адресовано именно ей. — Как это трогательно, — умилилась одна из женщин. — Настоящий мужчина и романтик растет. Я-то думала так сейчас не ухаживают. — И не говорите, — подхватила другая. — И только одна единственная знает, что это написано только для нее. — Уж она-то точно знает! — залилась румянцем первая. — Но не расскажет никому. — Эт моей Машке писали, — заметил мельком отец одной из гипотетических заек. — Ну, ну. Ошибок-то нет! — возразили женщины. — Запятая, где положено, и «тебя» через Е, а не через И. — Ну так и почерк ровный, — возразил уязвленный отец. — Не слепой человек, видимо писал. Так что и не вам, вероятно. Так, слово за слово, разгорелся конфликт полов, поколений и социальных слоев. С мордобоем, матом и разорванными бусиками. Приехавший наряд милиции полюбовался с полчаса на побоище заек подъезда и только потом разнял всех. С утра надпись изменилась. Кто-то уточнил данные и теперь надпись была более конкретной — «Зайка с 6-го этажа, я люблю тебя». Зайки с остальных этажей почувствовали себя до крайности оскорбленными в лучших чувствах. — Это ж надо такой сволочью быть, — сообщила экс-зайка лет сорока с пятого этажа. — Разрисовывать-то — оно ума много не надо. Подарил бы цветов, что ли. — И не говорите, — поддержала еще одна развенчанная, с расцарапанным еще вчера во имя романтики, лицом. — Взял бы, да разметку нанес вместо этих каракулей. Раз уж краски много. Зайки с шестого этажа свысока поглядывали на всех и мечтательно смотрели вглубь себя. Эту мечтательную задумчивость не оценил муж одной из заек. Он хотел было попенять супруге на недостойное поведение, но увлекся и попинал бедную женщину к вящему удовольствию всех остальных заек подъезда. На следующий день надпись закрасили и на белом фоне черной краской появилось «Мильпардон, ошибка. С пятого этажа зайка-то! Люблю тебя». С шести утра начали подтягиваться зрители из соседних подъездов. И не зря. Ровно в семь, у подъезда, напрасно обиженная женщина с шестого этажа надавала пощечин своему несдержанному мужу за то, что он козел ревнивый. Мужчина виновато пыхтел и с ненавистью поглядывал на буквы на асфальте. Женщине рукоплескали все остальные женщины двора, вкладывая все свои обиды на спутников жизни в овации. Мужчины сочувствовали лицом и жестами, но сказать что-то вслух не осмеливались. — Ишь, как под монастырь подвел всех, — вздохнул какой-то мужчина лет пятидесяти. — Нет, чтоб по секрету на ушко сказать зазнобе своей. Так нет — надо народ баламутить. — А ты своей на ушко каждый день говори — она и не взбаламутится, — парировала соседка. — А мне, допустим, никто не говорит ничего уже лет двадцать пять — и ничего. Не помер пока, — виновато пробурчал мужик. — То-то и оно, — покачала головой женщина и вернулась к зрелищу. — На пятом-то незамужних баб нету! — вдруг выкрикнул один из мужчин. — А что ж, в замужнюю влюбиться нельзя уж никому? — взъярились женщины пятого этажа. — Рожей не вышли, что ли? Что ты молчишь, а? Твою жену уродиной обзывают, а ты? Так и будешь стоять? Приехавший наряд полиции вызвал подмогу и уже тремя экипажами они гоготали и ставили ставки. После всего разняли дерущихся и оформили двадцать три административных нарушения за драку. Утром на асфальте красовалось «А чего все эти курицы щеки дуют-то? Зайка-то мой — мужчина с пятого этажа. Люблю тебя, зайка!» Управдом прочел это все, ахнул, сразу вызвал полицию и четыре экипажа «Скорой помощи». — Зачем вам четыре? — допытывалась диспетчер. — Чего у вас происходит-то там? — У нас на пятом четыре зайки живут! — неуклюже пояснял управдом. — И все женаты. Так что поторопитесь — пострадавшие вот-вот будут. — Ах ты кобелина! — завыли на пятом этаже и раздался шум бытовой ссоры с рукоприкладством и порчей имущества. — Алё! — закричали все жители подъезда со двора. — Нечестно так. Спускайтесь вниз — чтоб все видели. — Сейчас, — вышла на балкон пятого этажа женщина в бигудях. — Скорой там не загораживайте дорогу. Санитары пронесли двоих пострадавших. Еще один зайка вышел сам, гордо осмотрел собравшихся, пригладил резко поседевшие волосы, проводил заплывшим глазом обе кареты «Скорой помощи» и сказал: — Слабаки! Тряпки! После чего улыбнулся беззубым ртом и упал в обморок. — Эээ, граждане… — заволновалась толпа. — А где четвертый-то? Может надо ему на помощь идти? Может дверь выбить и отнять бесчувственное тело у этой фурии? — Что за собрание тут? — вышел последний из заек из подъезда. — Делать вам всем нечего? Толпа ахнула — мужчина был чисто выбрит, причесан, одет в свежую рубашку и вообще — великолепен как залежавшийся в ЗАГС-е жених. За мужчиной вышла его жена, поправила демонстративно мужу прическу и ослепительно улыбнулась соседям. — Верк, ты чего? Бесчувственная какая-то? — ахнули женщины. — Чего это? — удивилась Верка. — Это ж я писала. Своему. Люблю его — вот и дай, думаю, напишу. А нельзя разве? — Вот ты скажи — ты нормальная?!! — завизжали соседи. — Нормальная, вроде, — пожала плечами Верка. — А вы?

Кто был прототипом легендарного Шерлока Холмса

У каждого есть свой любимый Шерлок: кто-то утверждает, что ни одна экранизация по силе художественного мастерства не может соперничать с литературным оригиналом Артура Конан Дойля, кто-то остается фанатом блестящей игры Василия Ливанова в советской киноверсии, кто-то восхищается современной британской интерпретацией известного сюжета. Но споры о том, какой Шерлок «более настоящий» становятся бессмысленными, если рассмотреть факты, свидетельствующие о том, что у литературного героя действительно был реальный прототип. «Самого настоящего» Шерлока звали Джозеф Белл. Писатель не отрицал, что у его героя был прототип в реальной жизни, о чем свидетельствуют слова из его письма Джозефу Беллу: «Безусловно, именно вам, доктор, я обязан Шерлоком Холмсом! В книге я ставил своего героя в разные преувеличенно драматические ситуации, однако уверен, что аналитический талант, им продемонстрированный, ничуть не превосходит ваши способности, которые я имел возможность наблюдать в амбулаторной палате». Джозеф Белл был профессором Эдинбургского университета, известным хирургом и изобретателем знаменитого дедуктивного метода. Артур Дойл учился на медицинском факультете этого учебного заведения, и профессор Белл стал для него кумиром, как, впрочем, и для большинства студентов. На лекции профессор приглашал пациентов и в первую очередь давал студентам задание – определить род занятий, место проживания и причину заболевания по внешнему виду человека. Однажды перед ними предстал мужчина в шляпе с явными признаками лихорадки. Джозеф Белл обратил внимание студентов на то, что он не снял шляпу, а значит отвык от цивилизованных манер. Наверняка он служил в армии, где не принято снимать головной убор, когда отдают честь. А поскольку симптомы указывали на лихорадку, характерную для Вест-Индии, человек предположительно прибыл из Барбадоса. Профессор часто акцентировал внимание студентов на характерных привычках представителей той или иной профессии, учил их замечать детали. Если перед ними был матрос, его татуировки могли указать на ту местность, из которой он прибыл. Джозеф Белл даже советовал студентам-медикам изучать акценты, употреблявшиеся в английской разговорной речи. По акценту можно определить, уроженцем каких мест является человек, установить его вредные и полезные привычки. Из всех студентов профессор выделил Артура Дойля и даже предложил ему место своего ассистента. В будущем писатель использовал полученные знания и навыки работы с людьми как в медицинской, так и в литературной деятельности. На то, что прототипом Шерлока Холмса стал именно Джозеф Белл, указывает ряд фактов. Во-первых, это приемы дедуктивного метода, которые литературный герой вслед за своим реальным двойником применяет на практике. Во-вторых, описанная автором внешность Шерлока напоминает профессора: высокий рост (более 180 см), худощавое телосложение, тонкий орлиный нос, пронизывающий взгляд, чуть выступающий вперед подбородок, резкий голос. Джозеф Белл увлекался химическими опытами, курил трубку, любил спорить, часто на него нападала хандра. Те же привычки были у Шерлока Холмса. Первый рассказ о приключениях Холмса был опубликован за день до 50-летия любимого учителя Конан Дойля – 1 декабря 1887 г. Можно это расценивать как своеобразный подарок от благодарного ученика. На Джозефа Белла указывали многие детали, но когда ему об этом задали вопрос, он отшутился: «Ну что вы! Где уж мне подняться до таких вершин. А настоящий прообраз Холмса, это, естественно, сам Артур».

Неграмотные писатели

Мы живем в стране, где грамотность считается одним из главных достоинств интеллигентного человека. А что делать тем, кто очень хочет, но просто не может писать грамотно? Не расстраивайтесь, вы не одиноки, многие талантливые и даже гениальные люди делали орфографические ошибки, но это никак не сказалось на их судьбе. Александр Пушкин Много сказано о том, что ныне существующая орфографическая норма в русском языке сформировалась достаточно поздно и что к поэтам и писателям XIX века претензий быть не может. И все-таки некоторые правила существовали, как и люди, которые с удовольствием их нарушали. Так Пушкин, считающийся создателем современного русского языка, весьма вольно обращался с окончаниями. В «Евгении Онегине», например, он пишет о семинаристе в «желтой шале», а в «Дубровском» о маленьком человеке во «фризовой шинеле». Пушкин спокойно мог написать «селы» и «бревны», вместо «села» и «бревна», а также «серебряной» вместо «серебряный». Лингвист и литературовед Григорий Винокур объяснял это тем, что языковое сознание поэта было крепко связано с народными говорами. Однако ошибка есть ошибка, как ее ни назови. Ганс Христиан Андерсен Андерсен вообще был человеком противоречивым. Знаменитый сказочник, собственные произведения для самых маленьких он не любил и гордился только пьесами и романами. Он много сделал для детской литературы, однако самих детей терпеть не мог и старался держаться от них подальше. Сочинителем Андерсен был отменным, но до конца жизни писал с ошибками. Была ли у него дислексия или это последствие плохого образования, сегодня сказать сложно. Однако мы точно знаем, что писатель тратил немалые деньги на вычитку и корректуру своих текстов. Льюис Кэрролл Не менее парадоксальным, чем знаменитый датский сказочник, был и его младший современник, англичанин Чарльз Лютвидж Доджсон, вошедший в историю под псевдонимом «Льюис Кэрролл». Математик, логик, философ, богослов и фотограф (sic!), он создал одну из самых странных и сюрреалистических сказок в истории литературы. Однако при всех своих талантах, автор «Алисы в Стране чудес» постоянно писал с ошибками, что не подобало джентльмену викторианской эпохи. Впрочем, сам он от этого нисколько не страдал. Джейн Остен Первая ласточка реализма, блестящий сатирик и одна из самых известных английских писательниц, Джейн Остен также недостаточно хорошо освоила грамоту. И если биографы Кэрролла говорят о дислексии писателя, то в случае с автором «Гордости и предубеждения»никаких данных о ее особенностях восприятия текста нет. Она не могла обойтись без постоянной помощи корректоров, которые, на ее удачу, всегда находились. Владимир Маяковский В мемуарах поэт вспоминал о публикации своих произведений: «Напечатал „Флейту позвоночника“ и „Облако“. Облако вышло перистое. Цензура в него дула. Страниц шесть сплошных точек. С тех пор у меня ненависть к точкам. К запятым тоже». Увы, ненависть к точкам у него появилась задолго до того, как «Флейта» и «Облако» увидели свет. Литературоведы уверены, что у Маяковского была дислексия и он просто не понимал, куда ставить знаки препинания. После 1916 года их расставлял Осип Брик, а до знакомства с Осипом и Лилей поэту помогали друзья (например, футурист Давид Бурлюк). Несмотря на сложности, которые ему приходилось преодолевать, Маяковский, как никто другой, чувствовал ритм текста. Возможно, благодаря неспособности поэта освоить пунктуацию, родилась его знаменитая стихотворная «лесенка». Агата Кристи Той же особенностью, что и у Маяковского, обладала Агата Кристи. Королева детективов могла придумывать интереснейшие истории, но записывала их с ошибками. Помешало ли ей это? Конечно же, нет. По популярности ее книги сравнивают со сборниками пьес Шекспира, который, впрочем, сам записывал свое имя всегда по-разному. Эрнест Хемингуэй В отличие от Агаты Кристи, Хемингуэй не был дислексиком, он просто считал, что вычитывать его рукописи — работа редакторов и корректоров, а сам же он — творец, который может себе позволить написать вместо moving (движение) странное слово moveing.

Кто бы мог подумать: Конан Дойль, настоящий детектив

Британский писатель Артур Конан Дойль прославился не только тем, что придумал гениального Шерлока Холмса, о котором вспоминают до сих пор даже в Совете Безопасности ООН. Он и сам брался расследовать самые загадочные и самые противоречивые преступления своего времени. В истории взаимоотношений Шерлока Холмса и его создателя, Артура Конан Дойля, два тезиса считаются само собой разумеющимися и неоспоримыми. Первая незыблемая истина заключается в том, что Конан Дойль терпеть не мог Шерлока Холмса, относился к нему пренебрежительно, его тяготила слава своего героя, а рассказы о нем он писал лишь потому, что они приносили ему куда больше денег, чем прочие, менее известные сейчас его произведения. Всякий вспомнит, что в конце XIX века Дойлю пришлось убить своего героя, но уже через несколько лет снова вернуть его к жизни под давлением публики и издателей. Вторая незыблемая истина касается того, кто был прообразом знаменитого детектива. Любой скажет, что им был некий Джозеф Белл, учитель Дойля. О том, что именно доктор Белл стал прототипом сыщика с Бейкер-стрит, написано даже в Википедии. Истина где-то рядом Обе эти незыблемые истины на самом деле только часть правды. Конан Дойля действительно тяготила слава Холмса. В первую очередь потому, что написание рассказов о нем отвлекало его от, как он считал, куда более важных и интересных исторических произведений. Поэтому каждый рассказ о Холмсе, шедевр сам по себе, настолько слабо связан с другими, что часто напрямую противоречит им. Об эти несоответствия и противоречия разбивались все надежды поклонников составить более или менее детальную биографию Шерлока Холмса. Однако нелюбовь Конан Дойля к Холмсу, конечно, преувеличена. И тут разрушается вторая незыблемая истина — о прототипе. Конан Дойль, конечно, мог говорить все что угодно. Но его сын, например, и многие другие люди, знавшие писателя, признавали, что Холмс — это сам Конан Дойль, занимающийся вторым своим любимым делом — раскрытием преступлений. Конан Дойль не пропустил ни одного громкого дела, пытаясь применить изобретенные им же методы. Он интересовался делом Дрейфуса, пытался найти Джека-потрошителя и уже на склоне лет занимался самым загадочным из всех дел Агаты Кристи — ее собственным исчезновением в 1926 году. Газета The New York Times писала, что когда-нибудь сэр Артур Конан Дойль будет называться детективом куда более великим, чем Шерлок Холмс. Столь ответственное заявление было сделано лондонским репортером газеты в 1907 году. А предшествовали этому события 1903 года, когда британская публика была заворожена двумя детективными историями. Водопад и овцы Одна разворачивалась на страницах журнала The Strand Magazine в рассказе «Пустой дом». Там великий детектив, убитый автором десятью годами раньше, восстал из мертвых и рассказал своему другу Ватсону и всей читающей публике, что он не погиб на дне Рейхенбахского водопада, потому что никогда в него не падал. Вторая происходила в реальности, в деревеньке Грейт-Вёрли в графстве Стаффордшир. Там случилась целая серия нападений на домашних животных. Кто-то резал, но не до смерти, коров, лошадей и овец. Виновником был объявлен Джордж Эдалджи — юрист, сын перса и англичанки, а потому человек подозрительный. Когда в Грейт-Вёрли начались нападения на животных, местная полиция получила анонимное письмо, в котором Джорджа Эдалджи прямо обвиняли в преступлениях. Полиция действовала быстро. Сначала за домом Джорджа было установлено наблюдение, а потом, после очередного нападения, он был арестован. В доме было обнаружено окровавленное пальто и опасная бритва со следами засохшей крови. На пальто нашли волоски, которые полицейские эксперты назвали конскими. Эдалджи предстал перед судом и заявил о своей невиновности. У него даже было алиби для некоторых эпизодов. Однако это не помогло. Полиция изъяла эти эпизоды из обвинения, заявив, что не хочет затягивать процесс. В итоге Эдалджи был признан виновным в одном из нападений и отправился в тюрьму. Знаковый процесс Для Британии дело Эдалджи стало тем же, чем для Франции — дело Дрейфуса. Справедливости ради стоит сказать, что сэр Артур не сразу занялся делом Джорджа Эдалджи. У молодого человека были и другие защитники, достаточно влиятельные и многочисленные (петицию об освобождении Джорджа, в виновности которого всегда было много сомнений, подписало более 10 тысяч человек), чтобы в 1906 году юриста без всяких объяснений освободили из тюрьмы, при этом отказавшись пересматривать дело. Джордж был свободен, но в глазах закона и широкой публики оставался преступником. Тогда-то он и написал Конан Дойлю, умоляя о помощи. Конан Дойль, угнетенный в то время смертью жены, видимо, счел это возможностью отвлечься от тяжелых мыслей. Говорят, он убедился в полной невиновности молодого человека при первой же встрече, использовав тот дедуктивный метод, которым так щедро поделился с Шерлоком Холмсом. Писатель заметил, как близко Джордж держит газету, читая какую-то статью. Единственным объяснением этому было плохое зрение молодого человека. У него была сильная близорукость и явные признаки астигматизма. Так что он просто не мог ночью, в кромешной тьме, сначала миновать охранявших дом полицейских так, чтобы его не заметили, а потом пешком пройти несколько миль, перепрыгивая через овраги, обходя ямы, перелезая через изгороди, при этом не получив никаких травм или ран. Конан Дойль берется за дело Полиции пришлось столкнуться не только с его красноречием и его умозаключениями, но и с его громкой славой. На стороне Конан Дойля были писатели (создатель «Питера Пэна» Джеймс Мэтью Барри писал, что «не увидел ни одного свидетельства, которое стоило бы так назвать»), газеты (The Daily Telegraph сделала «Дело Эдалджи» одной из своих излюбленных тем), да и отношение публики к делу менялось. Тем не менее борьба была жесткой. Сэр Артур, по мнению полицейских, покушался на честь полиции и на ее финансы. Писатель действительно требовал материальной компенсации для Джорджа Эдалджи, пострадавшего от неграмотного расследования. У Конан Дойля появился свой инспектор Лестрейд — столь же скептически. как в книгах, относящийся к «детективу-любителю», но не ищущий его помощи, а пытающийся последовательно и жестоко помешать ему. Звали его Джордж Ансон, и он занимал высокую должность главного констебля графства. Ансону принадлежит, пожалуй, самая грубая характеристика Конан Дойля — «ничтожная тварь». Неприязнь констебля легко объяснима. Конан Дойль сначала чуть ли не ежедневно закидывал полицию письмами и телеграммами, требуя открыть дело вновь, чтобы найти истинного виновника преступления, а потом и вовсе начал указывать полицейским на их чудовищные ошибки. Как будто полицейским было мало истории с алиби, которое они так топорно обошли. Дедуктивный метод Сэр Артур обратил внимание как минимум на четыре несоответствия, которые, по его словам, были вопиющими. Практически все дело против Эдалджи строилось на том, что на его одежде были обнаружены следы крови и волоски из конской гривы, а одна из бритв подозреваемого была покрыта засохшей кровью. Как дипломированный врач, Конан Дойль отметил, что размер пятен крови на одежде не соответствует ранам, нанесенным животному в инкриминируемом Эдалджи эпизоде. Кроме того, эти пятна были явно старые, сухие, буквально въевшиеся в ткань, при том что в показаниях полицейских говорилось, что само пальто было влажным. То, что полицейские приняли за пятна крови на опасной бритве, найденной в доме Эдалджи, было всего лишь ржавчиной, что легко мог определить любой врач. И это служило доказательством того, что бритвой этой никто не пользовался очень долгое время. Наконец, конским волосом (здесь сэр Артур выступал уже не как врач, а как просто разумный гражданин, понимающий, как устроен мир) обычно набивали предметы мебели — кресла и диваны, — и следовало ожидать, что такого рода волос может быть найден на верхней одежде большинства людей. Не имея возможности представить свои доказательства в суде, Артур Конан Дойль передал все материалы в редакцию The Daily Telegraph, которая опубликовала их во всей полноте. Кроме доказательств невиновности Эдалджи, сэр Артур представил и улики, свидетельствовавшие о вине некоего Ройдена Шарпа и двух его братьев, которые, кроме всего прочего, писали письма, очернявшие Эдалджи. В одном даже угрожали расправой самому Конан Дойлю, который, продолжая расследование, рисковал «потерять почки и печень». Общественное мнение Публикацию в The Daily Telegraph уже невозможно было игнорировать, и министерство внутренних дел объявило, что проведет повторное расследование специальной группой из трех судей-следователей. По удивительному стечению обстоятельств, одним из них оказался близкий родственник главного констебля Джорджа Ансона. И нет ничего удивительного в том, что расследование не нашло оснований ни для пересмотра дела, ни для обвинения Шарпов в преступлении. Но это уже не было важно. Публика, сначала видевшая в Эдалджи странноватого маньяка, теперь была совершенно убеждена в том, что никакого преступления он не совершал. Сумма доказательств, собранная Артуром Конан Дойлем, перевесила традиционную веру британцев в полицию и еще более традиционные предубеждения, которые они питали к цветным. Юридическое общество, членом которого Эдалджи был до ареста, сняло с него все подозрения и восстановило его право заниматься адвокатской практикой. А читатели The Daily Telegraph собрали для Эдалджи громадную по тем временам сумму в 300 фунтов стерлингов. Сэр Артур еще несколько раз вступался за невинно обвиненных или осужденных. Однако именно дело Эдалджи называют самым значительным и даже знаковым его делом. Вскоре после этого (и, как говорят, под его влиянием) в Англии появилась новая судебная инстанция — апелляционный суд. О «деле Эдалджи» написаны книги, по одной из которых — роману Джулиана Барнса «Артур и Джордж» — снят сериал. И теперь, когда все документы и все улики по делу доступны для публики и были исследованы не раз и не два, эксперты отмечают, что сэр Артур Конан Дойль ошибся только в одном. Шарпы не писали письма с угрозой в адрес писателя. Это сделал главный констебль Ансон — и в этом качестве остался в истории. Источник: ЧТД Николай Зубов