Психология
 142K
 3 мин.

Перестаньте обижаться

Когда я перестала обижаться, меня перестали обижать. Скажете: такого не бывает. Как можно не обижаться, когда задели за «живое»? Если разобраться в истоках происхождения обиды, то, полагаю, обижаться станет незачем. Итак, что же в нас сидит такого, что не позволяет нам простить? Простить — значит не оставить осадка в своей душе, продолжать свободно общаться с человеком. Или, если хотите, не общаться вообще, но в то же время не вспоминать о нем благим словом, то есть относиться нейтрально. — Уязвленное самолюбие Не оценили так, как мы этого хотели, или просто незаслуженно обвинили. Но мы-то знаем, что не такие уж и плохие. Вот и терзаем себя мыслями и проклятиями в адрес обидчика. «Грызем» свою душу, уверяя себя в правоте. А стоит ли доказывать самому себе очевидное? Думаю, все согласятся, что это бесполезное занятие. Каждый и так знает себе цену. Ну, а осудившему вас можно просто сказать: «Мне жаль, что вы так обо мне думаете», «Я огорчен, что мы не поняли друг друга». И уж тем более не занижать свою самооценку. — Гордыня Постарайтесь, отбросив чувство собственного превосходства, стать на сторону партнера. Помните: не в гордости сила человека, а в его великодушии. Обидчик, как правило, сам осознает, что погорячился. — Неумение принимать факты, касающиеся себя К примеру, вам говорят: «Вы опоздали на работу. Вы сделали ошибку. У вас плохое настроение. Вы много едите. Вы толстый». Вы злитесь, не желая принимать действительное. Научитесь отвечать «да». Того же «да» касаются любые упреки в вашу сторону. Как вы думаете, интересно ли будет собеседнику вас «жалить» и надолго ли его хватит, когда вы со всем соглашаетесь? — Неоправданные ожидания Нередко мы ожидаем от человека определенных действий, поступков, слов, совершенно не присущих ему в силу свойственных черт характера, такта, воспитания, образования…, обижаясь на неисполнение надуманного нами. Старайтесь на все смотреть объективно, не воображая того, чего нет. — Неправильное восприятие На разных людей одна и та же ситуация оказывает разное воздействие. Дело вовсе не в том, кто что сказал и совершил, а как мы отреагировали, как восприняли информацию. Спокойное восприятие без раздражения — это всего лишь дело каждодневной «тренировки». И, по сути, мы сами принимаем решение быть обиженными. Как часто говорят: «Обижайся на себя…». В трудных ситуациях повторяйте себе: «Я себя люблю и не стану обижать». И когда в очередной раз вы захотите обидеться, подумайте: так ли уж приятно себя жалеть и ощущать жертвой. Хищник всегда чувствует слабого и нападает именно на него. Вы же не желаете быть съеденным! Может, все же вы — победитель, поднявшийся над ситуацией и независимый от обстоятельств! Не зря в народе говорят: «На обиженных воду возят». Не очень хочется, правда? Как известно, обида — состояние нашей души. Душа — колодец, из которого мы пьем. Какой источник утоления жажды мы преподносим себе и другим? Берегите свое хранилище, свой источник жизни. Живите с улыбкой, не обижаясь! Татьяна Белапко

Читайте также

 76K
Психология

10 опасных отношений, которых избегают даже психологически сильные люди

Любые неудачные отношения, несомненно, причиняют боль, но когда вы избавляете себя от неправильных отношений, вы на самом деле остаетесь в выигрыше. Будучи подростками, мы изучаем половое воспитание в школе, ближе к 20 интересуемся таким понятием как брак, и возможно немного социальной психологией в институте. Но когда вопрос сводится к тому, как строить реальные отношения, мы получаем совсем небольшое руководство по отношениям до и после свадьбы… или того хуже, делаем выводы из прочитанного в журналах. Да, отношения с самого начала строятся методом проб и ошибок. И если большинство из них вам приходится по душе, значит, на своем жизненном пути ошибок вами было сделано достаточно много. Одна из проблем состоит в том, что на характер неправильных отношений, напрямую влияет наша культура. Мы преклоняемся перед идеей беззаботной романтической любви: ну знаете, это когда два влюбленных человека, встречают вместе рассвет солнца, и казалось бы, они знают друг друга целую вечность. Нас воспитывают строить и беречь наши отношения, как будто это личная собственность. Таким образом, мы зачастую рассматриваем наших друзей и любимых людей, как некую личную собственность, а не как прекрасное создание со свободой воли, с которым к тому же еще можно разделить настоящую любовь и от которого можно получить эмоциональную поддержку. К счастью, в течение нескольких последних десятилетий, появилось множество научных исследований на тему правильных и счастливых отношений, которые позволяют людям понять, как использовать психологическую силу, чтобы избежать неправильных отношений. И это именно то, чем бы я хотел сегодня поделиться с вами – 10 самых распространенных видов неправильных отношений, от которых предпочитают воздерживаться люди с психологической силой: 1. Отношения, в которых заинтересован только один из партнеров Это неправильно, когда в отношениях заинтересован только один из партнеров. Чувство потерянности может привести к поискам кого-то, кто готов принять на себя всю ответственность за вашу жизнь, просто чтобы уменьшить напряженность. Но прежде чем сделать это, представьте на секундочку, вы надеваете на себя ошейник любимого питомца, а поводок отдаете кому-то другому, но куда он вас поведет, вы не имеете ни малейшего понятия. Не так ли? В отношениях запутанности и бессилию места нет. Если один из партнеров чувствует беспомощность, то эти отношения на самом деле уже не существуют. Вся суть отношений заключается в свободе. Да, правильные отношения строятся на твердом фундаменте свободной воли и совместных усилий. Самое важное путешествие в жизни для каждого из нас — это то, во время которого мы встречаем своего человека.И эти отношения приносят нам персональное развитие и счастье. Вы сможете получить куда больше от отношений, если будете строить их вместе, а не пытаться все время контролировать их. В действительности это круговорот. Прочность отношений напрямую зависит от сильных сторон каждого из партнеров, а эти сильные стороны в свою очередь зависят, от качества отношений. 2. Отношения, которые якобы дополняют вас Наша культура, основанная на фантазиях и романтической любви, предполагает, что однажды вы встретите «своего Единственного» или «свою Единственную», и тут же избавитесь от страданий и тоски, а взамен получите состояние вечного единства и блаженства. Проще всего считать, что это задание исключительно вашего партнера делать вас счастливым человеком. А правда заключается в том, что правильные отношения могут непременно принести вам счастье, но заполнить чувство пустоты в вашем сердце не есть задача вашего партнера. Это непосредственно ваша и только ваша задача, и пока вы не возьмете на себя всю ответственность за эту пустоту, боль, тоску внутри вас, в ваших отношениях неизбежно будут присутствовать проблемы. Только вы сами способны сделать себя счастливым и никому другому это не под силу. И вы должны создать свое собственное счастье, прежде чем делиться им с кем-то другим. 3. Отношения, основанные на зависимости Когда все ваши действия и мысли вращаются вокруг другого человека, вы пренебрегаете собственными интересами, и это приводит к зависимости. Когда вы создаете прецедент, что кто-то другой, а не вы несете ответственность за то, что вы чувствуете все время (и наоборот), тогда вы оба будете только развивать эту зависимость. В итоге ни один из вас не сможет планировать что-либо без одобрения партнера. Все ваши действия, даже такие казалось бы обычные, как посмотреть телевизор, – должны быть оговорены. Когда кто-то из вас огорчается чем-либо, все личные нужды уходят на второй план, потому что главная задача каждого из вас делать друг друга счастливым. Проблема заключается в том, что развитие этой зависимости порождает чувство обиды. Я уверена, что если бы мой любимый человек вышел из себя из-за неудачного дня, был бы рассержен и нуждался бы в моем внимании, я бы соответствующе отреагировала на это. Но если бы я 24 часа в сутки думала о его эмоциональном состоянии, я бы, в конечном счете, начала испытывать неприязнь по отношению к его чувствам и желаниям. Джим Рон, известный американский предприниматель и автор, однажды сказал: «Самый большой подарок, который вы можете сделать кому-либо — это ваше собственное совершенство как личности. Когда-то я говорил: «Если вы будете внимательны ко мне — я буду внимателен к вам. Теперь я говорю так: «Я буду, внимателен к себе ради вас, если вы будете внимательны к себе ради меня». 4. Отношения, основанные на идеалистических ожиданиях Вы любите и цените людей не потому что они идеальны, зачастую они совершенно далеки от идеала. «Идеал» — смертельная иллюзия, то кем ни один из нас никогда не будет. Все мы идеально неидеальны ровно настолько, насколько должны быть. На самом деле, чем меньше вы ожидаете от человека, о котором заботитесь, тем счастливее будут ваши отношения. Никто в вашей жизни не будет действовать, так как вы этого ожидаете. Они это не вы – они не смогут так любить, так отдаваться и так понимать вас, как это делаете вы сами. Самое большое разочарование в жизни и в отношениях — это неоправданные ожидания. Чтобы сильно не разочаровываться, не надо сильно очаровываться. Итог: любые отношения, на самом деле никогда не будут идеальными, но если вы готовы работать над ними, вы сможете получить все, о чем мечтали. 5. Отношения, в которых постоянно слышны обиды прошлого Когда ваш партнер продолжает вас винить за прошлые ошибки, это признак неправильных отношений. Если же оба партнера поступают так, то это превращается в безнадежную борьбу, которая покажет, кто из вас больше надломился на протяжении этих лет. Когда вы попрекаете человека за его прошлые ошибки, чтобы подтвердить свою теперешнюю праведность, это приводит к безвыходной ситуации. Вы не только обманываете действительность. Вспоминая ошибки прошлого, вы манипулируете другим человеком. Если такая ситуация продолжается на протяжении длительного времени, оба партнера в конечном счете тратят всю свою энергию на то, чтобы доказать свою невиновность, вместо того, чтобы решить сегодняшнюю проблему. Когда вы выбираете человека, с которым планируете строить отношения, вы тем самым принимаете его с предыдущими ошибками. Если вы не миритесь с его ошибками, то, в конце концов, отношения с этим человеком не получатся. Если вас что-то беспокоит из прошлого вашего партнера, вам следует научиться воспринимать это нормально. Прошлое остается в прошлом. 6. Отношения, которые строятся на ежедневной лжи Доверие — это основа правильных отношений, а когда доверие подорвано, уходит время на то, чтобы вернуть его. Нередко, люди говорят: «Я ничего не сказала ему, но ведь и не лгала. Это утверждение противоречащее само себе. Если вы покрываете ложь, то это всего лишь дело времени, когда она всплывет, а доверие будет потеряно. Помните, соперник, который говорит всю правду в лицо, всегда лучше, чем друг или любимый человек, который постоянно лжет вам. Стоит меньше обращать внимания на слова людей, а больше на их действия. Их действия покажут вам их истинные лица. Если вы поймали кого-то на лжи, то пришло время поговорить начистоту. Некоторые люди будут часто вам лгать, тем самым заставляя вас повторять эту ложь снова и снова пока она на самом деле не превратиться в правду. Не принимайте участия в этом абсурде. Не позволяйте, чтобы их ложь стала вашей действительностью. Не бойтесь стоять за правду – за свою правду. Ни о каком прощении и примирении не может идти и речи, пока вы или вам не скажут правду. 7. Отношения, в которых не хватает прощения и готовности вернуть доверие Ошибочно считать, что доверие вернуть невозможно. Когда доверие потеряно, а это происходит в какой-то определенный момент длительных отношений, важно понимать, что его можно вернуть, но при условии, что оба партнера готовы работать над собой. На самом деле, когда вам кажется, что прочный фундамент ваших отношений крошится, вам дается возможность не просто все исправить, но и избавиться от той динамики отношений, которая привела вас к этому. Все это непременно вызовет у вас боль, и вы даже, возможно, захотите уйти, особенно если считаете, что доверие вернуть невозможно. Но если вы осознаете, что уровень доверия на протяжении всей жизни то падает, то поднимается, вероятнее всего вы сможете обрести ту силу, которая позволяет держаться вместе, рассчитывать друг на друга и расти вместе. 8. Отношения, в которых пассивная агрессия берет верх над общением Пассивно-агрессивное поведение принимает множество форм, но, как правило, описывается, как невербальная агрессия, которая проявляется в негативном поведении. Вместо того чтобы открыто выражать свои чувства, некоторые люди делают едва уловимые, раздражающие жесты по отношению к вам. И вы скорее сделаете все возможное и невозможное, чтобы на вас обратили внимание, чем поговорите о том, что вас огорчает. Это явно признак неправильных отношений. Это говорит о том, что вы не можете открыто общаться друг с другом. Нет причин быть пассивно-агрессивным, если вы чувствуете, что можете спокойно говорить о вещах, которые вас беспокоят. Человек никогда не почувствует нужду прятаться за пассивной агрессией, если он будет уверен, что его не осудят за его мысли. В правильных отношениях, вы всегда открыто делитесь чувствами и желаниями. Дайте ясно понять, что другой человек не несет ответственность за ваши идеи и взгляды, но тем не менее, вы счастливы чувствовать их поддержку. Если ваш партнер заботится о вас, то вы получите эту поддержку или же придете к компромиссу. 9. Отношения, управляемые эмоциональным шантажом Эмоциональный шантаж — это когда кто-то применяет эмоциональное давление на вас, в случае если вы не делаете то, что от вас хотят. Суть в том, что вы меняете свое поведение, против своей воли, в результате эмоционального шантажа. Это крайне неправильное поведение. Решение, как и в случае с пассивной агрессией, заключается в общении. Не должно присутствовать ни малейшего давления, только открытое общение.Критически важно для обоих партнеров в отношениях понимать, что негативные мысли и чувства всегда можно спокойно обсудить друг с другом. Иначе люди будут пресекать свои мысли и чувства, что приведет к недоверию и манипуляциям. Возможно, действительно есть что-то, что беспокоит вас касательно ваших друзей или любимого человека. Почему вы тогда не поговорите? Вы боитесь, что расстроите кого-то? Конечно, возможно и расстроите, а быть может и нет. Есть, конечно, и другой вариант. Просто мириться с этим до тех пор, пока в один прекрасный день вы не взорветесь и не выскажите все. Помните, это вполне нормально обижаться на того, о ком вы заботитесь, как и нормально когда вам что-то не нравится в этом человеке. Мы ведь все с вами неидеальные создания. Поймите наконецто, что доверять человеку и принимать любой его выбор, это разные вещи. Кто-то может быть преданным вам, но его может что-то в вас не устраивать. С другой стороны, партнеры, способные общаться и критиковать друг друга без осуждений и эмоционального шантажа, в конечном итоге только выиграют. 10. Отношения, которые всегда отодвигаются на второй план Не уделяя достаточно времени отношениям, вы делаете огромную ошибку, которая приводит к неправильным отношениям. Чаще всего эту ошибку мы осознаем только тогда, когда все начинает рушиться. Правда в том, что отношения как живое существо, им тоже нужно уделять время, чтобы они смогли продолжить свое существование и процветание. Легко позволить всему в жизни идти своим чередом, особенно когда у вас есть муж, дети, работа. Но отношения можно сравнить с комнатным цветком, если его не полить несколько раз, он завянет. Так и в отношениях, не найдете время — они начнут ухудшаться. Старайтесь каждую неделю найти время чтобы провести его только с теми, о ком вы заботитесь, и время каждый день, чтобы уделить им хотя бы несколько минут общения. Ничего так не ценится, как ваше искреннее внимание – ваше полное присутствие. Находиться с кем-то рядом, внимательно слушать и не смотреть каждую минуту на часы, — вот то, что для каждого из нас так важно. Это действительно самый ценный поступок, который вы можете совершить для другого человека. MARC CHERNOFF Перевод статьи 10 Toxic Relationships Mentally Strong People Avoid via Клубер

 52K
Психология

Противоядие от тревоги: как успокоиться и найти счастье в настоящем моменте

Люди часто живут в иллюзорном будущем вместо того, чтобы принимать реальное настоящее. Вот почему они так редко бывают счастливы. К такому выводу пришел британский философ Алан Уотс в книге «Мудрость ненадежности: Послание веку беспокойства». О его точке зрения на эту проблему, а также о пользе включенности в процессы, которые происходят здесь и сейчас, рассуждает болгарская писательница и критик Мария Попова в своем блоге BrainPickings. «Как мы проводим дни, так мы и проводим жизнь», — написала Энни Диллард в своем неустаревающем эссе о том, что включенность в настоящее — это противоядие от всеобъемлющей тревоги в наш век массового помешательства на результатах. И правда, моим собственным предновогодним обещанием было перестать оценивать каждый свой день по уровню продуктивности и начать смотреть на жизнь с точки зрения уровня присутствия в моменте. Но как этого добиться? Эта идея включенности уходит корнями в восточную концепцию осознанности — способности жить, полностью впитывая все ощущения и впечатления и отдавая себе в этом отчет. Она стала популярной на Западе благодаря британскому философу и писателю Алану Уотсу, который подарил нам еще и эту прекрасную медитацию на тему жизни, у которой есть цель. В своей книге «Мудрость ненадежности: Послание веку беспокойства» Уотс утверждает, что корень разочарованности и ежедневной тревожности кроется в нашем стремлении жить ради будущего, которое есть абстракция. Он пишет: «Если для того, чтобы радоваться даже самому желанному подарку, мы должны быть уверены в счастливом будущем, значит, мы хотим невозможного. Уверенности в будущем не существует. Самые точные прогнозы — это все же лишь вероятность, а не уверенность; но всем известно, что каждый из нас будет страдать и умрет. Если мы не можем счастливо жить, не зная ничего определенного о будущем, значит, мы не адаптированы к жизни в конечном мире, где, несмотря на самые лучшие планы, бывают несчастные случаи, а в конце наступит смерть». По словам Уотса, наше неумение полностью присутствовать в настоящем не дает нам быть счастливыми: «“Первичное сознание”, первобытный ум, которому знакома реальность, а не представления о ней, не знает будущего. Он живет в настоящем и воспринимает лишь то, что есть в данном моменте. Однако изобретательный мозг анализирует полученный в настоящем опыт, то есть воспоминания, и на его основе может делать прогнозы. Эти прогнозы сравнительно точны и надежны (например: «Все умрут»), поэтому будущее кажется реальным, а настоящее теряет ценность. Но будущее еще не наступило и не может стать частью пережитого опыта, пока не превратится в настоящее. Исходя из того, что мы знаем о будущем, оно состоит исключительно из абстрактных и логических элементов — умозаключений, догадок, выводов; его нельзя съесть, потрогать, понюхать, увидеть, услышать или еще как-нибудь прочувствовать. Гнаться за будущим — все равно что бежать за постоянно ускользающим призраком: чем быстрее вы его преследуете, тем быстрее он от вас скрывается. Вот почему все дела делаются в спешке, вот почему почти никто не радуется тому, что имеет, и все время хочет большего. Получается, что для нас счастье состоит не из реально существующих предметов и явлений, но из таких абстрактных и ненадежных вещей, как обещания, надежды и заверения». Уотс считает, что наш основной метод ухода от реальности — это переход из тела в сознание, которое постоянно что-то просчитывает и оценивает само себя: кипящий котелок мыслей, прогнозов, тревог, суждений и ежеминутного метаопыта по поводу полученного опыта. Более чем за полвека до эры компьютеров, тачскринов и движения Quantified Self Уотс предупреждает: «Современный интеллектуал любит не объект, а параметры, не глубину, а поверхность. Работающие горожане сегодня как будто живут внутри механизма, шестеренки которого неустанно швыряют их из одного конца в другой. Все, чем они целыми днями занимаются, сводится к расчетам и измерениям, они живут в мире рационализированных абстракций, который далек от гармонии с биологическими ритмами и процессами. Как бы то ни было, такие задачи сегодня гораздо более эффективно могут выполнять машины, а не люди, — настолько эффективно, что в не слишком далеком будущем человеческий мозг устареет для логических операций. Человека уже сейчас часто заменяют машины с более высокой скоростью и продуктивностью работы. И если главным человеческим активом, главной ценностью является его мозг и его способность просчитывать, то он станет неходовым товаром во времена, когда машины начнут более эффективно справляться с механическими операциями. Если мы продолжим жить ради будущего и концентрировать работу нашего ума на предсказаниях и расчетах, то человек рано или поздно станет паразитическим придатком к системе механизмов». Конечно, Уотс не списывает мыслительную деятельность со счетов как бесполезную и в целом опасную человеческую способность. Наоборот, он настаивает на том, что если мы дадим свободно развернуться своей подсознательной мудрости, как, например, в «инкубационный» период переработки впечатлений во время творческого процесса, то мозг станет нашим союзником, а не тираном. Только когда мы пытаемся его контролировать и настраиваем его против самого себя, возникает проблема: «Когда мозг работает правильно, он становится высшей формой «инстинктивной мудрости». То есть это должно действовать по тому же принципу, что и врожденное умение голубей всегда возвращаться домой или процесс формирования зародыша в матке: для этого не нужно описывать процесс словами или знать, каким образом все происходит. Постоянно анализирующий собственные действия мозг — это расстройство, которое выражается в остром чувстве разделения между «я» и пережитым опытом. Мозг может вернуться к нормальной работе лишь в случае, если сознание будет заниматься тем, для чего оно предназначено: не крутиться-вертеться в попытках выбраться из опыта настоящего времени, а просто его осознавать». Но наше сознание все равно крутится-вертится, порождая таким образом глобальную человеческую неуверенность и экзистенциальную тревогу посреди постоянно движущейся Вселенной (как это сформулировал Генри Миллер: «Это почти банально, но приходится постоянно подчеркивать: все есть творение, все есть перемена, все есть поток, все есть метаморфоза»). Парадоксально, но признание того, что единственным опытом может быть опыт настоящего момента, это еще и напоминание о том, что наше «я» не существует вне настоящего. Нет постоянного, статичного и неизменного «себя», которое могло бы гарантировать нам безопасность и уверенность в будущем, но мы все равно продолжаем хвататься именно за эту уверенность в будущем, которое остается абстракцией. По словам Уотса, единственный шанс выбраться из этого порочного круга — полностью переключиться на наш опыт в настоящем, который сильно отличается от суждений, оценок и измерений, от условного и абстрактного идеала. Он пишет: «Есть противоречие в желании чувствовать полную безопасность во Вселенной, сама природа которой в моментальности и переменчивости. Но противоречие находится немного глубже обычного конфликта между желанием безопасности и фактом перемен. Если я хочу быть в безопасности, то есть быть защищенным от текучести жизни, это значит, что я хочу отделиться от жизни. В то же время именно это чувство собственной «отделенности» ненадежно. Быть в безопасности значит изолировать и укрепить свое «я», но именно из-за этого чувства изолированного «я» я становлюсь одиноким и испуганным. Другими словами, чем в большей безопасности я нахожусь, тем больше я ее хочу. Если сформулировать еще проще, желание безопасности и чувство небезопасности — это одно и то же. Когда задерживаешь дыхание, после первого же вдоха начинаешь дышать учащенно. Общество, которое основывается на поисках безопасности, напоминает конкурс «Кто может дольше не дышать» с надутыми, как барабан, и бордовыми, как свекла, участниками». Уотс отдельно рассматривает вопрос о самосовершенствовании, что особенно актуально в преддверии сезона новогодних обещаний, и предостерегает: «Я могу серьезно размышлять о попытке приблизиться к идеалу, стать лучше, только если я разделен надвое. Должен быть хороший «я», который будет улучшать плохого. «Я», у которого добрые намерения, начнет работать над непутевым «я», и борьба между этими двумя сущностями только усугубит их различие. Впоследствии эти два «я» разделятся еще сильнее, что усилит чувство одиночества и изоляции, которые заставляют «я» плохо себя вести». Счастье, говорит Уотс, не в улучшении нашего опыта или противостоянии ему, но в том, чтобы находиться здесь и сейчас в наиболее полном возможном смысле: «Оказаться нос к носу с неуверенностью — не значит понять ее. Чтобы понять ее, с ней нужно не столкнуться, а просто быть ей. Как в персидской легенде о мудреце, который подошел к небесным вратам и постучал. Изнутри Бог спросил его: «Кто там?» «Это я», — ответил мудрец. «В этом доме, — сказал голос, — нет места тебе и мне». Мудрец ушел и провел много лет в глубокой медитации, взвешивая этот ответ. Когда он вернулся, голос задал тот же вопрос, и он снова сказал: «Это я». Дверь вновь осталась запертой. Через несколько лет он вернулся в третий раз, и голос снова спросил: «Кто там?» И мудрец закричал: «Ты сам!» Дверь была открыта». Мы не понимаем, что безопасности не существует, утверждает Уотс, пока не сталкиваемся с мифом о «постоянной личности» и не признаем, что нет постоянного «я», — современная психология называет это явление «иллюзией самости». В то же время сделать это очень трудно, поскольку в самом этом действии кроется осознание себя. Уотс изящно иллюстрирует этот парадокс: «Когда вы наблюдаете за каким-то процессом в настоящем, осознаете ли вы, что кто-то за ним наблюдает? Можете ли вы видеть не только процесс, но и того, кто действует? Можете ли вы в одно и то же время читать это предложение и думать о том, как вы его читаете? Выясняется, что, чтобы подумать о том, как вы читаете, вам придется на секунду остановить сам процесс. Первый процесс — это чтение, второй — это мысль «Я читаю». Можете ли вы найти кого-то, кто будет думать: «Я читаю»? Другими словами, когда первостепенным процессом становится мысль «Я читаю», можете ли вы подумать о том, как будете думать эту мысль? То есть вы должны перестать думать просто «Я читаю». Вы переходите к третьему процессу — мысли «Я думаю, что я читаю». Не позвольте скорости, с которой эти мысли сменяют друг друга, обмануть вас и убедить, что вы все это думаете одновременно. В любом процессе в настоящем вы замечали только сам процесс. Вы никогда не замечали, что замечаете. Никогда не могли отделить думающего от мысли, знающего от знаний. Все, что вы видели, — это новая мысль, новый процесс». Уотс указывает, что жить полностью осознанно нам мешает тяжкая ноша нашей памяти и искаженные отношения со временем: представление отдельного человека о том, что «я» отделимо от опыта, появляется из-за воспоминаний и скорости, с которой мысли сменяют друг друга. Это как если бы вы крутили горящую палку и получалась иллюзия огненного круга. Если вы представляете, что воспоминания — это знания прошлого, а не настоящего опыта, то у вас появляется иллюзия, как будто вы одновременно знаете и прошлое, и настоящее. Эта гипотеза предполагает, что в вас есть нечто, отделяющее вас и от прошлого, и от настоящего опыта. Вы объясняете это так: «Я знаю этот настоящий опыт, и он отличается от прошлого. Если я могу их сравнить и заметить, что произошли перемены, значит, я нечто постоянное и отдельное». Но, как бы то ни было, вы не можете сравнить настоящий опыт с прошлым. Вы можете сравнить его только с воспоминаниями о прошлом, которые являются частью вашего настоящего. Когда вы отчетливо осознаете это, становится очевидно, что попытки отделить себя от опыта так же бесплодны, как попытки покусать собственные локти. Понять это — значит понять, что жизнь всегда моментальна, что не существует ни постоянства, ни безопасности, что нет никакого «я», которое можно защищать. И тут лежит загадка человеческих страданий: «Настоящая причина того, что жизнь может быть совершенно невыносимой и разочаровывающей, не в том, что существуют смерть, боль, страх или голод. Безумие в том, что когда что-то из перечисленного случается, мы суетимся, рвем и мечем, пытаясь вывести свое «я» из этого опыта. Мы притворяемся амебами и пытаемся защититься от жизни, разделяясь надвое. При этом здравомыслие, цельность и интеграцию можно найти в понимании, что мы не разделены, что человек и его настоящий опыт едины и что никакого отдельного «я» или сознания нельзя найти. Чтобы понимать музыку, надо ее слушать. Но пока вы думаете: «Я слушаю музыку», — вы ее не слушаете». Перевод: «Теории и практики»

 50K
Психология

Психологическая боль

С болью мы сталкиваемся в своей жизни тогда, когда вступаем в близкие отношения, когда доверяем, когда строим ожидания... Встречаться с этим переживанием крайне неприятно, порой невыносимо. Люди стараются избегать риска в отношениях, в ожиданиях, в планах, чтобы не сталкиваться с этим переживанием психологической боли. Суть психологической боли проста: несогласие с происходящим, вызванное привязкой к определённым ментальным шаблонам. Как следствие — попытка силой удержать стабильность этих шаблонов — что приводит к мощнейшему перенапряжению мозга. Если рисовать картинку, то попытка удержать привычные психошаблоны на фоне изменений реальности - это всё равно, как попытка удержать проносящийся мимо поезд, хватаясь за него крюком. Как всё происходит… Человек живёт образами. Он создаёт некий набор образов с неким набором взаимосвязей между ними. Например, "Она меня любит — и мы будем вместе вечно!", или "Мои друзья никогда меня не предадут!", или "Я молод и здоров — и это норма на всю жизнь!", и т.д. Эти взаимосвязи между образами (взаимодействия между ментальными установками) с течением времени становятся стабильными и прочными — словно корни мощного дерева, связанные с почвой. И человек не только привыкает к ним - но и отождествляет себя с ними как единое целое. Фактически, человек создаёт мощные и стабильные энергетические силовые линии, реально привязывающие его к энергии, моделирующей желанный для него образ. И вдруг реальность меняется — и эти связи приходят в движение. А человек не готов к этому — он живёт в инерции своего отождествления с привычными образами-установками, он прирос к ним. Итог прост: при попытке удержать изменяющуюся реальность своей силой (энергией), человек ощущает всё возрастающее "психическое" (а на самом деле, энергетическое) напряжение — вплоть до такого, которое может свести его с ума или убить. Иными словами, суть психологической боли — это удержание ускользающего комфорта. А парадокс заключается в том, что единственным способом, который решает эту проблему (если уж всё дошло до уровня проблемы) — это отпускание ускользающего комфорта. На примере этого мы ещё раз можем легко увидеть вред инерции: ведь попытка удержать то, что уходит — это стремление жить по инерции, не осознанно. И это приводит к неизбежному страданию. Однако это не значит, что как только что-то в вашей жизни приходит в движение, его тут же надо бросать и забывать. Нет — такой механизм столь же груб и вульгарен, как и попытка удерживать динамичную реальность. Наилучший алгоритм — это делать всё максимальное, чтобы выстраивать ситуацию как комфортную и стабильную — и, одновременно, ни в один миг не пытаться её присвоить и удерживать. Говоря языком даосов — надо удерживать не удерживая. Такой алгоритм совмещает разорванные дискретности: он позволяет и работать над созданием стабильной ситуации — и не держаться за стабильность как за нечто, на что у тебя есть права. Очень показательно в этом плане искусство рисовать водой на асфальте, которым занимаются некоторые мастера в Китае. Рисунок может быть очень красив — но уже через несколько секунд вода испаряется, и он исчезает. Уравновешенное принятие и красоты, которую создаёшь, и её мимолетности — это и есть алгоритм, в котором психологическая боль попросту невозможна. Если вы действительно пытаетесь однобоко удержать ускользающую реальность — значит, вы упрямый носорог, толкающий Эверест с криками "Нет, ты подвинешься! Я сказал!". В этой ситуации несколько странно пенять на улыбки Эвереста.

 45K
Наука

Ученые описали шесть оттенков отвратительного

Ученые выделили шесть категорий объектов и ситуаций, которые вызывают отвращение и брезгливость, и объяснили эти эмоции естественным желанием держаться подальше от вещей, от которых можно подцепить заразную болезнь. Есть такая профессия, по‑английски — disgustologist, что можно вольно перевести как «мерзотовед» или «противнолог». Эти люди изучают отвращение — одну из базовых эмоций человека, свойственную представителям всех без исключения культур, от африканских масаев до эскимосов. На этой неделе группа специалистов по отвращению опубликовала в журнале The Royal Society статью, в которой приводится новая классификация отвращения, составленная на основе анкет, которые заполнили участники исследования. В анкете добровольцам предлагалось оценить степень мерзости 75 объектов и ситуаций, на выдумывание которых у ученых ушла большая часть времени, отведенного на подготовку эксперимента. О вашу ногу трется старая лысая кошка; вы наступили босой ногой на слизняка, пожали руку человеку с заболеванием кожи, увидели, как друг ест сбитое на дороге дикое животное; другой друг пытается заняться сексом с фруктом; гной, пустые глазницы, мертвые звери, мертвые люди, физиологические процессы, о которых не принято говорить за столом и секс с родственниками — сюжеты на все эти темы были в списке. По результатам исследования ученые разделили отвратительные сюжеты на шесть категорий: • грязь и несоблюдение гигиены; • животные — переносчики инфекционных заболеваний; • секс; • необычный внешний вид людей и животных; • нарушения целостности тела и признаки инфекционных заболеваний; • испорченная еда. По мнению авторов работы, в эти шесть категорий укладываются все оттенки отвращения. «В теории все эмоции имеют эволюционное значение. Считается, что отвращение помогает нам избегать ситуаций, в которых мы можем повредить здоровью — заразиться болезнью или отравиться. Поэтому мы не трогаем чужие язвы, не гладим тараканов и стараемся не заниматься сексом с теми, кто, как мы знаем, занимается сексом с множеством других людей. Результаты исследования подтверждают это предположение», — комментирует руководитель исследования, профессор Вал Кертис. Самыми противными участники исследования признали открытые инфицированные раны и гной; следом за ними шли грязные предметы, которые вообще-то должны быть чистыми — вроде сантехники. Интенсивность отвращения с возрастом снижается, выяснили ученые. У младенцев его нет, зато в возрасте двух-трех лет детям становится противно очень многое — вероятно, потому, что как раз в этом возрасте они начинают активно изучать окружающий мир, проводить больше времени в отдалении от родителей, и чувство отвращения помогает им избегать вредных и заразных вещей. «Мы рассматриваем отвращение как поведенческий механизм иммунной системы», — поясняет один из авторов исследования, Мигель де Барра (Mícheál de Barra). После тридцати-сорока интенсивность переживания отвращения постепенно ослабевает, выяснила группа Кертис; кроме того, оказалось, что женщины в среднем более брезгливы, чем мужчины. Критики уже успели высказаться о том, что Кертис, как эпидемиолог, делает слишком большой упор на роль отвращения в предотвращении инфекционных заболеваний. «Отвращение к идее о сексуальном контакте с близкими родственниками детьми и людьми намного старше, например, вряд ли связано с защитой от ЗППП; скорее это связано с тем, как мы оцениваем шансы получить здоровое потомство», — отмечает психолог из университета Майами Дебра Либерман (Debra Lieberman).

 29K
Наука

Ненадежный мозг: почему не стоит верить самому себе

Наши воспоминания — не настоящие, наши решения — не наши, а наше будущее повлияет на нас не так, как мы думаем. Рассказываем почему. Мы думаем, что знаем себя и можем доверять своим ощущениям. Ученые так не считают: судя по результатам экспериментов, наше прошлое — собственные воспоминания — можно «отредактировать». В настоящем мозг принимает решения раньше, чем мы их осознаем. А наши представления о будущем счастье или горе часто оказываются преувеличенными. Как хакнуть воспоминания В 1970-х годах американский психолог Лофтус провела знаменитый эксперимент: она показывала испытуемым видеозаписи дорожно-транспортных происшествий, а потом спрашивала участников, на какой скорости, по их мнению, двигались автомобили, когда случилось столкновение. Оказалось, что наводящие вопросы меняют воспоминание: оценки людей менялись в зависимости от формулировки. Если экспериментатор употреблял слово «ударились» (hit), то указанная скорость была меньше, чем если говорили о машинах, которые «разбились» (smash). Во втором эксперименте спустя неделю после просмотра испытуемых опрашивали: «Вы видели разбитое стекло?» Люди, которым ранее говорили слово «smash», чаще отвечали утвердительно, хотя на видеоролике не было разбитого стекла. Многие думают, что память работает как видеоархив, где хранятся копии произошедших событий. На самом деле мы каждый раз реконструируем историю, постепенно отдаляясь от истины. Иногда люди даже «присваивают» чужие воспоминания, забывая источник. Эта особенность человеческой памяти имеет большое значение, когда речь идет о свидетельских показаниях. В своем выступлении на конференции TED Лофтус говорит: «Воспоминание напоминает страницу в Википедии. Вы можете отредактировать ее, но то же самое могут сделать и другие люди». Ученым удалось имплантировать ложные воспоминания 70% участников эксперимента. В другом эксперименте ученая заставила четверть испытуемых поверить в то, что в 5-6 лет они потерялись в торговом центре. Участникам эксперимента был выдан буклет с описанием четырех случаев из детства (три из них были правдивыми). Испытуемым сказали, что все истории были предоставлены их родственниками. Спустя несколько недель участников просили вспомнить как можно больше деталей о каждом случае. В результате люди начинали «вспоминать» то, чего не было, — подробности того, как они якобы потерялись в торговом центре. Рецепт имплантации воспоминаний, разработанный Лофтус, до сих пор используется в научных исследованиях. Джулия Шоу, автор книги «Ложная память. Почему нельзя доверять воспоминаниям», и Стивен Портер в 2015 году смогли имплантировать ложные воспоминания о преступлении, совершенном в подростковом возрасте, 70% участников. Где лежит свобода выбора В айовском игровом тесте нейробиолога Антонио Дамасио участников просили вытаскивать карты из четырех колод. Каждая карта давала или выигрыш, или штраф. Люди не знали, что две из четырех колод были выгодными, а две — рискованными. Во время игры замерялась реакция проводимости кожи, которая служит показателем эмоций. Дамасио обнаружил, что тело «знало», какая колода рискованная, еще до того, как человек осознавал расклад игры. Осознанное принятие решения — одна из иллюзий человеческого разума. Классический эксперимент американского нейробиолога Бенджамина Либета показал, что мы делаем выбор подсознательно. В 1980-х годах Либет изучал нейронные импульсы, порождающие движение. Участники эксперимента смотрели на циферблат, позволяющий с точностью до долей секунды определять время, и должны были спонтанно согнуть руку и запомнить, когда они приняли это решение. Одновременно при помощи электродов замерялись изменения мозговой активности участников. Перед совершением движения происходит всплеск нейронной активности в двигательной зоне коры головного мозга, который называют потенциалом готовности. Ученый обнаружил, что потенциал готовности возникает примерно за полсекунды до того, как человек принимает решение согнуть руку. Другими словами, мозг делает выбор до осознания намерения. Современные технологии позволяют более точно определить интервал между потенциалом готовности и движением. В исследовании 2008 года, напоминающем классический эксперимент Либета, ученые использовали функциональную магнитно-резонансную томографию. Они обнаружили, что мозговая активность изменялась за 7 секунд до осознания. Более того, исследователи могли предсказать, какой рукой испытуемый нажмет кнопку — левой или правой. Мозговая активность изменялась за 7 секунд до осознания принятия решения. Эксперименты Либета породили споры о том, обладает ли человек свободой воли в контексте нейробиологии. Сам Либет считал, что, хотя действие запускается бессознательно, у человека остается около 100 миллисекунд, в которые он может «наложить вето». Таким образом, свобода воли существует. Насколько туманно будущее Поездка на море радостнее, чем развод или увольнение; но насколько счастливыми мы почувствуем себя в отпуске? А если выиграем в лотерею? Большинство уверенно говорят, что будут на седьмом небе, если получат миллион. Но истории реальных выигрышей в лотерею не настолько однозначны: эйфория быстро испаряется, а миллионы иногда становятся причиной серьезных неприятностей. Американский психолог Дэниел Гилберт, автор бестселлера «Спотыкаясь о счастье», изучает способность предвидеть интенсивность и длительность своих эмоций. Он показал, что люди плохо оценивают уровень своего счастья в будущем. Но есть и хорошие новости: люди также переоценивают влияние негативных событий на уровень счастья. Когда происходит что-то плохое — смерть близкого человека, развод, серьезная болезнь, мы возвращаемся к базовому эмоциональному уровню быстрее, чем думали. Хорошие новости: люди также переоценивают влияние негативных событий на уровень счастья. Дэниел Гилберт провел многочисленные эксперименты, подтверждающие его гипотезу. В одном исследовании первокурсников Гарвардского университета просили оценить будущий уровень счастья в зависимости от того, попадут они в общежитие, которое им нравится, или нет. Студенты считали, что распределение по общежитиям окажет сильное влияние на их эмоциональное состояние. Но через год все участники имели приблизительно одинаковый уровень счастья, независимо от совпадения мест проживания с желаниями студентов. Феномен связан с несколькими ошибками сознания. Одна из них — фокусировка на определенном событии. Представьте ваше эмоциональное состояние через два месяца после расставания с любимым человеком: обычно люди считают, что поскольку они ужасно чувствуют себя в момент разрыва, то и через два месяца мало что изменится. Тем не менее за это время произойдут другие события (вечеринки, походы в кино, поездки на дачу), которые окажут на эмоциональное состояние слабый, но накапливающийся эффект. Еще одна причина — способность к рационализации, поиску новых смыслов. Человек может сказать себе: «На самом деле мы друг другу не подходили. Хорошо, что пожениться не успели». В одном из экспериментов Гилберт пригласил студентов на бесплатный мастер-класс по фотопечати. Участников попросили отобрать два своих лучших снимка, но забрать с собой разрешили только один. Половине студентов объяснили, что они могут через пару дней передумать и обменять снимки, а половине — что это невозможно. Кто же был более доволен своим выбором спустя неделю? Люди, которым сказали, что обменять фотографии нельзя. Те же, кому предоставили возможность передумать, остались раздосадованными: им помешали рационализировать выбор. Способны ли люди предвидеть такой поворот событий? Гилберт отобрал новых студентов и предложил тот же мастер-класс, но заранее предупредил, что в одной группе можно будет обменять фотографии, а в другой — нет. Две трети студентов предпочли первый вариант! Они не понимали, что добровольно соглашаются на ситуацию, где будут чувствовать себя неудовлетворенными. Люди далеко не всегда знают себя. Поэтому нам ничего не остается, кроме как относиться с легкой долей скепсиса к достоверности своих воспоминаний и прогнозов. Автор: Екатерина Сытник

 28K
Жизнь

Как жизнь без работы спасет человечество

Спроси вы величайшего экономиста XX века о том, что будет самой масштабной проблемой в XXI столетии, он ответил бы не раздумывая. Досуг. Летом 1930 года, как раз когда Великая депрессия набирала обороты, британский экономист Джон Мейнард Кейнс прочитал занятную лекцию в Мадриде. Он уже обсудил кое-какие из своих новаторских идей с несколькими студентами в Кембридже и решил рассказать о них миру в коротком выступлении под заголовком «Экономические возможности наших внуков». Иными словами, для нас с вами. Мадрид тогда переживал непростые времена. Безработица вышла из-под контроля, распространялся фашизм, Советский Союз активно вербовал сторонников. Несколько лет спустя разразится опустошительная гражданская война. Как же досуг может быть самой большой проблемой? Тем летом Кейнс казался пришельцем с другой планеты. «Сегодня мы переживаем острый приступ экономического пессимизма, — писал он. — Общим местом стали разговоры о том, что эпоха поразительного экономического прогресса, присущего ХIX веку, закончилась…» И не без причин. Бедность неистовствовала, международное напряжение росло, и только машина смерти Второй мировой войны смогла вдохнуть новую жизнь в мировую промышленность. Выступая в городе, находящемся на краю пропасти, британский экономист отважился на контринтуитивное предсказание. К 2030 году, сказал Кейнс, человечеству будет брошен величайший вызов в истории: что делать с морем свободного времени. Если политики не допустят «катастрофических ошибок» (например, жесткой экономии во время экономического кризиса), он ожидал, что за столетие уровень жизни на Западе повысится по меньшей мере вчетверо по сравнению с 1930 годом. Вывод? В 2030-м мы будем работать всего лишь 15 часов в неделю. Кейнс не был ни первым, ни последним пророком, предвидевшим времена избыточного досуга. За полтора столетия до него отец-основатель США Бенджамин Франклин уже предсказал, что в конце концов четырехчасового рабочего дня окажется достаточно. Более того, жизнь будет состоять из «досуга и удовольствий». Карл Маркс тоже с нетерпением ждал того дня, когда общественное устройство предоставит каждому время «утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике… — [не делая никого] в силу этого охотником, рыбаком, пастухом или критиком» (цитата дана в переводе А. Зуева. — Прим. MH). Примерно в то же время отец классического либерализма философ Джон Стюарт Милль утверждал, что растущее богатство лучше всего использовать для того, чтобы увеличить время досуга. «Культ досуга» он противопоставлял «культу труда», провозглашенному его великим противником Томасом Карлейлем (который, что примечательно, был большим сторонником рабства). Согласно Миллю, технические усовершенствования следует применять, чтобы как можно существеннее сократить рабочую неделю. «Будет столько же возможностей для всякого рода умственной культуры, морального и общественного прогресса, — писал он, — сколько будет места совершенствованию Искусства жизни». Тем не менее промышленная революция, подстегнувшая взрывной экономический рост в XIX веке, принесла то, что оказалось полной противоположностью досугу. Если английскому фермеру 1300 года, чтобы содержать себя, приходилось работать около 1500 часов в год, то во времена Милля заводской рабочий тратил вдвое больше времени, чтобы попросту выжить. В таких городах, как Манчестер, 70-часовая рабочая неделя — без отпусков и выходных — была нормой даже для детей. «Зачем беднякам выходные? — удивлялась одна британская герцогиня в конце XIX века. — Им следует работать!» Избыток свободного времени озлобляет. Начиная примерно с 1850 года богатство, созданное промышленной революцией, стало просачиваться в низшие классы. А деньги — это время. В 1855-м каменщики Мельбурна, Австралия, первыми установили восьмичасовой рабочий день. К концу столетия продолжительность рабочей недели в некоторых странах составляла менее 60 часов. В 1900 году нобелевский лауреат и драматург Джордж Бернард Шоу предсказал, что при таких темпах рабочие через 100 лет будут трудиться всего два часа в день. Работодатели, конечно же, сопротивлялись. Когда в 1926 году 32 видных американских бизнесменов спросили, что они думают об укорочении рабочей недели, лишь двое ответили, что считают эту идею благой. Согласно остальным тридцати, лишнее свободное время приведет только к росту преступности, долгам и вырождению. И все же именно Генри Форд — титан промышленности, создатель модели Т — в том же году первым ввел пятидневную рабочую неделю. Сначала все говорили, что он спятил. Затем последовали его примеру. Отъявленный капиталист и создатель конвейера, Генри Форд обнаружил, что сокращение рабочей недели на самом деле повышает производительность его работников. Время на досуг, заметил он, «объективный факт в бизнесе». Отдохнувший работник — более эффективный работник. И кроме того, рабочий, мающийся на фабрике от рассвета до заката, не имеющий свободного времени на поездки и прогулки, никогда не купит одну из его машин. Как Форд сказал одному журналисту, «пора избавиться от представления, будто досуг для рабочего — это либо потерянное время, либо классовая привилегия». После Второй мировой войны время досуга продолжало неуклонно увеличиваться. В 1956 году вице-президент Ричард Никсон пообещал, что «в не столь отдаленном будущем» американцы будут работать лишь четыре дня в неделю. Страна достигла «плато процветания», и он был убежден в том, что сокращение рабочей недели неизбежно. Что вскоре всю работу будут выполнять машины. При этом, восторгался один английский профессор, должно «в изобилии высвободиться время для отдыха, позволяющее погрузиться в творчество, искусство, театр, танцы и воспользоваться сотнями других способов снятия ограничений повседневной жизни». Смелое предсказание Кейнса стало трюизмом. В середине 1960-х комитет сената высказал в своем докладе предположение, что к 2000 году рабочая неделя сократится всего до 14 часов, с как минимум семинедельным ежегодным отпуском. Корпорация РЭНД, влиятельный экспертно-аналитический центр, пророчила будущее, в котором всего 2% населения смогут производить все необходимое обществу в целом. Вскоре все рабочие места будут предназначены только для элиты. Летом 1964 года New York Times попросила великого писателя-фантаста Айзека Азимова предсказать будущее 2014-го. Каким станет мир через 50 лет? О чем-то Азимов говорил осторожно: «В 2014 году роботы не будут ни распространены, ни очень умелы». Но в иных отношениях он ожидал многого — автомобилей, рассекающих воздух, и городов, построенных под водой. И все же одна вещь его волновала: распространение скуки. Человечество, писал он, станет «по большей части расой, обслуживающей машины», и у этого будут «серьезные ментальные, эмоциональные и социологические последствия». К 2014 году психиатрия станет самой распространенной медицинской специальностью, так как миллионы людей будут тонуть в море «вынужденного досуга». «Работа, — писал он, — станет самым прекрасным словом в словаре». Несмотря на эти опасения, мало кто сомневался в том, каков будет ход истории. Примерно к 1970 году социологи уверенно говорили о неизбежном «конце работы». Позабытая мечта В 1980-х годах сокращение рабочей недели застопорилось. Экономический рост привел к тому, что стало больше не времени для досуга, а продукции. В Австралии, Австрии, Англии, Испании и Норвегии рабочая неделя вообще перестала укорачиваться. В США она даже выросла. Через 70 лет после принятия в Америке закона о 40-часовой рабочей неделе три четверти работников трудилось здесь более 40 часов в неделю. И это не все. Даже в тех странах, где наблюдалось сокращение индивидуальной рабочей недели, свободного времени у семей становилось все меньше. Почему? Это связано с самым важным изменением за последние десятилетия — переломом, связанным с развитием феминизма. Футуристы ничего подобного не предсказывали. В конце концов, Джейн Джетсон из 2062-го все еще была послушной домохозяйкой. В 1967 году Wall Street Journal предположила, что доступность роботов позволит мужчине XXI века часами отдыхать дома на диване со своей женой. Никто не ожидал того, что к январю 2010-го, впервые после того как мужчин мобилизовали на Вторую мировую войну, основную часть рабочей силы в США будут составлять женщины.В 1970-х их доход составлял 2–6% от семейного; сейчас он достигает 40%. Эта революция произошла с головокружительной быстротой. Если учесть неоплачиваемый труд, то женщины в Европе и Северной Америке работают больше мужчин. «Моя бабушка не имела даже права избирать, у моей мамы не было противозачаточных таблеток, а у меня нет времени» — так описала ситуацию одна нидерландская комедийная актриса. Когда женщины пошли на штурм рынка труда, мужчины должны были начать работать меньше (и больше готовить, заниматься домом и заботиться о своей семье). Но этого на самом деле не произошло. В 1950-х годах пары работали в общей сложности пять-шесть дней в неделю, в то время как сегодня — скорее семь-восемь. При этом воспитание детей стало отнимать гораздо больше времени. Сегодня в США работающие матери проводят с детьми больше времени, чем матери-домохозяйки 1970-х. Даже граждане Нидерландов — страны с самой короткой рабочей неделей в мире — чувствуют возрастающий с 1980-х годов груз работы, переработки, работы по дому и получения образования. В 1985 году эта деятельность отнимала 43,6 часа в неделю; в 2005-м — 48,6 часа. Три четверти работников Нидерландов страдают от нехватки времени, четверть обычно работает сверхурочно, а у каждого восьмого проявляются симптомы выгорания. Более того, работу все труднее отделить от досуга. Исследование, проведенное Гарвардской бизнес-школой, показало, что благодаря современным технологиям руководители и специалисты в Европе, Азии и Северной Америке проводят от 80 до 90 часов в неделю «за работой либо «следят» за работой и остаются на связи». Согласно же корейскому исследованию, из-за смартфонов средний работник трудится дополнительные 11 часов в неделю. Можно с уверенностью сказать, что прогнозы великих не вполне сбылись. Даже близко не приблизились к реальности. Азимов, возможно, был прав в том, что в 2014 году «работа» станет самым примечательным словом в нашем словарном запасе, но совершенно не по тем причинам. Нам не скучно до смерти; мы вусмерть заработались. Армия психологов и психиатров борется не с распространяющейся скукой, а с эпидемией стресса. Пророчество Кейнса уже давным-давно сбылось. Около 2000 года такие страны, как Франция, Нидерланды и США, были впятеро богаче, чем в 1930 году. И тем не менее самым серьезным вызовом нашего времени являются не досуг и скука, а стресс и неопределенность. Утопия для релятивистов «Там деньги приносят хорошую жизнь, — воодушевленно описывал средневековый поэт мифическую страну изобилия Кокань, — и самые богатые — те, кто дольше прочих спит». В Кокани год представляет собой бесконечную череду праздников: Пасха, Троицын день, День св. Иоанна, Рождество следуют друг за другом по кругу. Всякого желающего работать запирают в погребе. Даже произнести слово «работа» — уже серьезное преступление. Как ни странно, люди Средневековья, вероятно, были ближе нас к вожделенной праздности страны изобилия. В 1300 году календарь был полон праздников и празднеств. По оценкам гарвардского экономиста и историка Джульет Шор, праздничные дни составляли не менее одной трети года: в Испании целых пять месяцев, а во Франции — почти шесть. Крестьяне в основном работали ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы прокормиться, — и не больше. «Жизнь текла медленно, — пишет Шор. — Наши предки, может, и не были богаты, но у них было предостаточно свободного времени». Капитализм кукурузных хлопьев Так куда же подевалось все это время? На самом деле ответ простой. Время — деньги. Экономический рост позволяет либо больше отдыхать, либо больше потреблять. С 1850 по 1980 год нам удавалось получить и то и другое, но после 1980-го росло по большей части только потребление. Даже там, где реальные доходы перестали увеличиваться и усилилось неравенство, безудержное потребление продолжилось, уже в кредит. И именно это и было главным доводом против сокращения рабочей недели: «Мы не можем себе такого позволить». Больше досуга — чудесный идеал, но он попросту слишком дорог. Если мы все станем работать меньше, наш уровень жизни обрушится. Но так ли это? 1 декабря 1930 года, когда бушевала Великая депрессия, изобретатель кукурузных хлопьев магнат У.К. Келлог решил ввести на своей фабрике в Батл-Крик, штат Мичиган, шестичасовой рабочий день. Затея оказалась невероятно успешной: Келлог смог нанять еще 300 рабочих, а число несчастных случаев сократилось на 41%. Более того, производительность его работников заметно повысилась. «Это для нас не просто теория, — гордо рассказал Келлог местной газете. — Себестоимость единицы продукции понизилась настолько, что за шесть часов мы можем платить столько же, сколько раньше платили за восемь». Для Келлога, как и для Форда, укорочение рабочей недели было просто вопросом эффективного ведения бизнеса. А вот для жителей Батл-Крик оно сыграло куда более важную роль. У них, писали в местной газете, впервые появился «настоящий досуг». Родители смогли больше времени проводить с детьми. Люди начали больше читать, заниматься садоводством или спортом. Вдруг церкви и общественные центры заполонили горожане, у которых высвободилось время на частную жизнь. Почти полстолетия спустя премьер-министр Великобритании Эдвард Хит тоже обнаружил преимущества капитализма кукурузных хлопьев, хотя и не ставил перед собой такой цели. В конце 1973 года он пребывал в растерянности. Инфляция достигла рекордных высот, государственные расходы взлетели до небес, профсоюзы ни в какую не хотели идти на какой бы то ни было компромисс. Как будто этого было мало, забастовали шахтеры — и ввиду нехватки угля британцам пришлось убавить мощность отопления и напялить самые теплые свитера. Наступил декабрь, но даже рождественская елка на Трафальгарской площади не была подсвечена. Хит решился на радикальные меры. 1 января 1974 года он ввел трехдневную рабочую неделю. Наемным работникам запрещалось пользоваться электричеством больше чем три дня в неделю, пока не будут восстановлены запасы топлива. Стальные магнаты предсказывали обрушение промышленного производства на 50%. Министры страшились катастрофы. В марте 1974-го, после возвращения пятидневной рабочей недели, чиновники выяснили, насколько уменьшились объемы производства. Они не могли поверить своим глазам: общее сокращение составило 6%. Форд, Келлог и Хит обнаружили, что время работы и производительность не идут рука об руку. В 1980-х годах сотрудники Apple носили футболки с надписью: «Работаю 90 часов в неделю, и мне это нравится!» Позже эксперты по производительности подсчитали, что, если бы они работали вдвое меньше, мир получил бы передовой компьютер Macintosh годом раньше. Есть серьезные признаки того, что для современной экономики знаний даже 40-часовая рабочая неделя избыточна. Исследования показывают, что человек, который постоянно задействует свои творческие способности, в среднем может быть продуктивен не более шести часов в день. Не случайно самые короткие рабочие недели установлены в самых богатых странах с многочисленным креативным классом и высокообразованным населением. Решение (почти) всех проблем Недавно один мой друг спросил меня: «От каких проблем мы избавимся, работая меньше?» Я бы сформулировал этот вопрос наоборот: «Есть ли хотя бы одна проблема, от которой мы не избавимся, работая меньше?» 1. Стресс? Бесчисленные исследования показали, что люди, работающие меньше, более довольны своей жизнью. Недав­ний опрос работающих женщин даже позволил немецким исследователям определить, как строится «идеальный день». Самая большая часть дня (106 минут) посвящена «интимным отношениям». «Общению» (82), «расслаблению» (78) и «питанию» (75) также уделяется много времени. В конце списка находились «воспитание детей» (46), «работа» (36) и «дорога» (33). Исследователи сухо отметили, что «для того, чтобы максимизировать благополучие, вероятно, работа и потребление (повышающие ВВП) должны играть меньшую роль в повседневной деятельности человека по сравнению с нынешним положением дел». 2. Изменение климата? Всемирный переход к более короткой рабочей неделе мог бы снизить выбросы CO? в этом веке вдвое. Страны с более короткой рабочей неделей меньше вредят окружающей среде. Для того чтобы начать меньше потреблять, нужно начать меньше работать, а еще лучше — начать потреблять наше благосостояние в форме досуга. 3. Несчастные случаи? Сверхурочная работа смертельно опасна. Длинные рабочие дни приводят к росту числа ошибок: рука усталого хирурга не так тверда, а недосыпающий солдат чаще бьет мимо цели. Чернобыль, космический шаттл «Челленджер» — перегруженность менеджеров зачастую оказывается главным фактором подобных катастроф. Неслучайно финансовый сектор, ставший причиной крупнейшего бедствия прошлого десятилетия, просто завален сверхурочной работой. 4. Безработица? Очевидно, нельзя попросту разделить трудовые обязанности на несколько частей. Рынок труда не похож на игру в музыкальные стулья, в которой любой участник имеет возможность сесть на любое место; мы не можем попросту «принести побольше стульев». Тем не менее исследователи из Международной организации труда заключили, что распределение рабочих заданий — когда двое работающих неполный рабочий день выполняют работу, которую обычно делает один человек, работающий целый день, — во многом помогло выйти из последнего кризиса. Деление рабочих мест способно смягчить удар, особенно во время рецессии, на пике безработицы, когда предложение превышает спрос. 5. Эмансипация женщин? Страны с короткой рабочей неделей уверенно лидируют в рейтингах гендерного равенства. Ключевой фактор — как можно более справедливое распределение функций. Только когда мужчины начнут вносить вклад в готовку, уборку и прочую работу по дому, женщины смогут полноценно участвовать в экономике. Иными словами, эмансипация женщин — задача мужчин. Однако значение имеет не только выбор каждого отдельного мужчины: весьма существенную роль играет законодательство. Меньше всего разрыв между женщинами и мужчинами в Швеции — стране с превосходной системой заботы о детях и отпусками по уходу за ребенком для мужчин. Такой отпуск особенно важен: мужчины, находившиеся дома в течение нескольких недель после рождения ребенка, впоследствии проводят больше времени со своими женами, детьми и за кухонной плитой. Причем этот эффект сохраняется — готовы? — всю их оставшуюся жизнь. В Норвегии мужчины, уходящие в отпуск по уходу за ребенком, на 50% чаще делят обязанности по стирке со своими женами. В Канаде они проводят больше времени за работой по дому и ухаживая за детьми. Отпуск по уходу за детьми для мужчин — это троянский конь, способный решающим образом повлиять на исход борьбы за равенство полов. 6. Старение населения? Все больше пожилых людей хотят продолжать трудовую деятельность даже после достижения пенсионного возраста. Но в то время как 30-летние и те, кто чуть постарше, стонут от работы, семейной ответственности и ипотеки, пожилые никак не могут получить работу, даже когда она им по силам. Так что следует более равномерно распределять рабочие места не только между полами, но и между поколениями. Молодые, начинающие сегодня трудовую карьеру, вполне могут проработать до 80-летнего возраста. Но для этого они могли бы работать не по 40 часов в неделю, а по 30 или даже 20. «В XX веке имело место перераспределение богатства, — отмечал один из ведущих демографов. — Полагаю, что в этом столетии произойдет великое перераспределение рабочих часов». 7. Неравенство? Самые длинные рабочие недели именно в тех странах, где блага распределены наиболее неравномерно. Если бедные работают все больше, чтобы просто прокормиться, богатые считают, что отпуск и выходные обходятся им теперь дороже, поскольку они стали больше зарабатывать за час. Растущая боль Почти столетие назад наш давний друг Джон Мейнард Кейнс сделал еще один удивительный прогноз. Кейнс понимал, что крушение рынка акций в 1929 году не уничтожило мировую экономику. Производители по-прежнему могли поставлять столько же продукции, что и за год до этого; просто спрос на многие продукты упал. «Мы страдаем не от ревматизма, поражающего людей в почтенном возрасте, — писал Кейнс, — а от болезни роста — от слишком стремительных перемен». Почти 80 лет спустя мы столкнулись точно с такой же проблемой. Дело не в том, что мы бедны, а в том, что нам не хватает оплачиваемой работы. И, вообще-то говоря, это хорошая новость. Она означает, что мы можем приготовиться к решению величайшей задачи из числа стоявших перед нами: заполнению целого моря свободного времени. Очевидно, 15-часовая рабочая неделя все еще остается далекой утопией. Кейнс предсказал, что к 2030 году экономисты будут играть лишь второстепенную роль «на одном уровне с дантистами». Но сегодня день, когда эта мечта станет реальностью, кажется как никогда далеким. Экономисты доминируют в СМИ и политике. Мечта о короткой рабочей неделе тоже растоптана. Вряд ли кто-то из политиков готов ее поддержать, даже с упором на рекордные уровни безработицы. Но Кейнс не был безумцем. В его время рабочая неделя быстро сокращалась, и ученый просто экстраполировал в будущее эту начавшуюся около 1850 года тенденцию. «Конечно, все произойдет постепенно, — уточнял он, — катастрофы не будет». Представьте себе, что революция досуга начнет набирать обороты в этом веке. Даже в условиях медленного экономического роста мы, жители страны изобилия, могли бы работать меньше 15 часов в неделю уже к 2050 году, зарабатывая столько же, сколько в 2000-м. Если мы действительно можем это осуществить, то пора начинать готовиться. Национальная стратегия Сначала мы должны спросить себя: а действительно ли мы этого хотим? Оказывается, опросы на эту тему уже проводились. Наш ответ: да, очень хотим. Ради того, чтобы иметь больше свободного времени, мы готовы даже поступиться нашей драгоценной покупательной способностью. Однако стоит отметить, что последнее время грань между работой и досугом размылась. Работа ныне зачастую воспринимается как своего рода хобби, а то и ключевой аспект нашей личности. В своей классической книге «Теория праздного класса» (1899) социолог Торстейн Веблен описывал досуг как еще пока признак элиты. Но то, что раньше относилось к досугу (искусства, спорт, наука, забота, филантропия), сегодня считается работой. Ясно, что в современной стране изобилия по-прежнему полно низкооплачиваемой, неприятной работы. А высокооплачиваемая работа зачастую рассматривается как не особенно полезная. И все же цель — не дожидаться с нетерпением конца рабочей недели. Совсем наоборот. Настало время, чтобы женщины, бедняки и пожилые получили шанс делать больше, а не меньше хорошей работы. Стабильная и осмысленная работа играет ключевую роль в любой хорошо прожитой жизни. И наоборот, вынужденный досуг — увольнение — это катастрофа. Психологи продемонстрировали, что, когда у человека нет работы, это подрывает его благополучие сильнее, чем развод или потеря близкого. Время лечит любые раны, кроме отсутствия работы. Ведь чем дольше вы находитесь на обочине, тем глубже вы сползаете в кювет. Но какую бы важную роль ни играла работа в нашей жизни, люди по всему миру, от Японии до США, жаждут сокращения рабочей недели. Когда американские ученые опросили работников с целью выяснить, чего те хотели бы больше — прибавки, эквивалентной двум неделям работы, или двухнедельного отпуска, — дополнительное время отдыха предпочли вдвое больше респондентов. Отвечая на вопрос британских исследователей, что лучше — выиграть в лотерею или поменьше работать, опять же вдвое больше участников опроса выбрали снижение рабочей нагрузки. Все данные говорят о том, что мы не можем обойтись без ежедневной внушительной порции «безработности». Если мы будем работать меньше, нам станет более доступно то, что нам также важно: семья, общественная деятельность, развлечения и отдых. Неслучайно в странах с самыми короткими рабочими неделями самое большое количество добровольцев и самый большой социальный капитал. Теперь, когда мы знаем, что хотим работать меньше, встает второй вопрос: как нам этого добиться? Мы не можем попросту взять и переключиться на 20- или 30-часовую рабочую неделю. Сначала идею сокращения количества рабочих часов следует возродить в качестве политического идеала. Затем мы можем сокращать рабочую неделю шаг за шагом, меняя деньги на время, вкладывая больше денег в образование, развивая более гибкую пенсионную систему и создавая правовые основы для отпусков по уходу за ребенком для мужчин. Все начинается с изменения системы вознаграждений. Сейчас работодателям дешевле держать одного работника, работающего сверхурочно, чем нанять двоих на полставки. Это объясняется тем, что многочисленные затраты на рабочую силу, такие как медицинское обеспечение, рассчитываются на одного работника, а не исходя из часа работы. Кроме того, мы как индивиды попросту не можем в одностороннем порядке решить работать меньше. Поступив так, мы рискуем утратить статус, упустить карьерные возможности и в конце концов вовсе потерять работу. Недаром сослуживцы следят друг за другом: кто пробыл на рабочем месте дольше всех? Кто отработал больше часов? В конце рабочего дня почти в каждом офисе можно увидеть за столами уставших сотрудников, бесцельно просматривающих в Facebook профили незнакомых им людей и дожидающихся, когда кто-нибудь из коллег встанет и первым уйдет из офиса. Для того чтобы разорвать этот порочный круг, понадобится действовать коллективно — компаниями, а еще лучше — странами. Хорошая жизнь Когда в ходе написания этой книги я говорил людям, что пытаюсь найти решение самой серьезной проблемы нынешнего столетия, это вызывало у них живейший интерес. Не о террористах ли я пишу? Не об изменениях климата? Может быть, о третьей мировой войне? Когда же я начинал говорить о досуге, их разочарование было прямо-таки осязаемым. «Мы же попросту приклеимся к телевизорам, разве нет?» Мне это напоминало о строгих священниках и купцах XIX века, которые считали, что простонародье не в состоянии правильно распорядиться ни правом голоса, ни достойной заработной платой, ни тем более досугом, и выступали за 70-часовую рабочую неделю как за действенный инструмент борьбы с алкоголизмом. Но ирония заключается в том, что именно в промышленных городах, где приходится слишком много работать, все больше и больше людей ищут спасения в бутылке. Сегодня другие времена, но кое-что не изменилось: в перегруженных работой странах, таких как Япония, Турция и, конечно, Соединенные Штаты, слишком много смотрят телевизор. В США — до пяти часов в день; за жизнь успевает набежать девять лет. Американские дети проводят перед телевизором в полтора раза больше времени, чем в школе. Однако настоящий досуг — не роскошь и не порок. Он жизненно необходим нашему мозгу — так же, как нашему телу требуется витамин C. Никто на смертном одре не думает: «Если бы я только поработал еще несколько часов в офисе и чуть больше посидел перед ящиком». Конечно, правильно использовать море свободного времени будет непросто. Образовательные учреждения XXI века должны учить не только трудиться, но и жить, что гораздо важнее. «Если люди не будут утомлены в свободное время, — писал в 1923 году философ Бертран Рассел, — им подойдут не только пассивные и пустые развлечения». Мы сможем распорядиться такой хорошей жизнью, но для этого нам понадобится время. Источник: Men’s Health

 19K
Наука

Как сойти с ума и сделать об этом репортаж

Книга Сюзанны Кэхалан «Разум в огне. Месяц моего безумия» отличается от других автобиографических романов тем, что описываемые события стерты из памяти автора. Сюзанна стала предметом собственного журналистского расследования и восстановила историю, достойную сериала «Доктор Хаус». Сюзанна Кэхалан работала в старейшей американской газете «Нью-Йорк пост» репортером. Она пришла в редакцию семнадцатилетним стажером, и «Нью-Йорк пост» стала ее вторым домом. Несколько лет Сюзанна была на подхвате, пока ее не приняли в штат. Она занималась любимым делом и очень дорожила своей работой. Но в 2009 году Сюзанна слетела с катушек. Сначала она обнаружила на руке две маленькие точки и решила, что это укус постельного клопа. Охваченная паникой, она вызвала службу уничтожения насекомых. Несмотря на то, что клопов в квартире не нашли, Сюзанна настояла на проведении обработки. Навязчивые мысли о клопах вытеснили все остальное на второй план. Впервые за время своей журналистской работы девушка пришла неподготовленной на еженедельную встречу с редакторами. Спустя несколько дней клопы и провал на работе почти забылись. Но поведение Сюзанны осталось странным — например, в приступе иррациональной ревности она перерыла вещи в квартире своего бойфренда. Навязчивые мысли о клопах вытеснили все остальное на второй план. В ее левой руке появились онемение и покалывание. Стандартный неврологический осмотр и МРТ головного мозга не выявили никаких проблем, но состояние Сюзанны ухудшилось. Она страдала бессонницей и мало ела. Ее раздражали яркие цвета и громкие звуки, пропорции окружающих предметов искажались. Однажды ей показалось, что она вышла из тела и смотрит на себя с высоты. Настроение менялось от отчаяния до эйфории в течение нескольких минут. Коллеги и родители решили, что у Сюзанны нервный срыв из-за стресса на работе. А потом случился первый припадок. Она вдруг начала размахивать руками перед собой, глаза закатились, а тело напряглось. Изо рта сквозь стиснутые зубы хлынули пена и кровь. На следующий день Сюзанна пошла к неврологу. Доктор Бейли спросил, как часто она употребляет алкоголь. Сюзанна призналась, что может вечером выпить один-два бокала вина. Невролог выписал лекарство от эпилептических припадков, а ее матери наедине сказал: «Думаю, объяснение очень простое. Она слишком часто пьет, мало спит и много работает». С каждым днем Сюзанне становилось все хуже. Она была вынуждена оставить работу и переехать к матери. Мысли путались. Иногда ее охватывала параноидальная агрессия, иногда она становилась беспомощной как ребенок. На повторном приеме доктор Бейли настаивал на своем: «Она слишком много пьет — все это классические симптомы алкогольной ломки». Что было дальше, Сюзанна уже не помнила. Врач посоветовал обратиться в больницу при Нью-Йоркском университете, где есть отделение с круглосуточной электроэнцефалографией (ЭЭГ). Следующий припадок произошел прямо в фойе клиники. Что было дальше, Сюзанна уже не помнила. Это было начало месяца безумия, когда ее личность исчезла. Несколько раз Сюзанна пыталась сбежать из палаты и бросалась на медсестер. В параноидальном бреду она кричала, что ее обсуждают по телевизору и над ней потешается весь мир. Лечением Сюзанны занималась коллегия врачей, но никто не мог установить диагноз. Результаты исследований не показывали никаких отклонений от нормы. Постепенно становилось ясно, что девушка не может больше находиться в отделении для больных эпилепсией. Припадки прекратились, и начался острый психоз. Близкие Сюзанны понимали: если не будет обнаружена неврологическая причина заболевания, ей предстоит отправиться в психиатрическую больницу. В один из моментов просветления, когда Сюзанна была спокойной, удалось сделать люмбальную пункцию — забор спинномозговой жидкости. Врач-лаборант обнаружил небольшое повышение уровня лейкоцитов — 20 на микролитр (норма — до 5, но небольшое воспаление может вызвать сам прокол). Повторная люмбальная пункция показала, что содержание лейкоцитов в спинномозговой жидкости возросло до 80 на микролитр. Это однозначно указывало на воспаление мозга — энцефалит. Оставалось только выяснить его причину: результаты анализов на бактериальные и вирусные инфекции были отрицательными. Потеряв надежду разобраться в случае Сюзанны, один из врачей коллегии обратился к доктору Сухелю Наджару. Он имел репутацию человека, который способен решать запутанные медицинские задачи. При осмотре доктор Наджар обратил внимание, что девушка двигалась и говорила, как пациенты на поздней стадии болезни Альцгеймера, которые утрачивают способность к нормальной речи и взаимодействию с окружающим миром. И тут его осенило: тест с часами! Этот метод диагностики был разработан еще в 1950-х годах. Его используют при болезни Альцгеймера, чтобы понять, какие зоны мозга поражены. Когда доктор попросил Сюзанну нарисовать циферблат, она расположила все цифры от 1 до 12 на правой стороне. Поскольку правое полушарие отвечает за левостороннее зрение, а левое — за правостороннее, рисунок показывал, что правое полушарие девушки работало неправильно. Доктор Наджар предположил, что воспаление вызвано аутоиммунной реакцией, когда иммунная система атакует клетки мозга. Анализы на распространенные аутоиммунные заболевания дали отрицательный результат. Тогда доктор Наджар вспомнил о статье группы ученых под руководством Джозефа Далмау из Пенсильванского университета: в ней было описано несколько случаев редкого — еще даже не имевшего названия — аутоиммунного заболевания с острыми психиатрическими симптомами и энцефалитом. Этот недуг поражает в основном молодых женщин. Проверить предположение, а также оценить масштаб поражения мозга можно было только одним способом — провести биопсию. Во время четырехчасовой операции хирург вырезал для исследования кусочек мозга объемом примерно 1 кубический сантиметр. Результаты биопсии подтвердили предположения доктора Наджара: армия агрессивных клеток собственной иммунной системы атаковала нейроны мозга Сюзанны. Тем временем образцы спинномозговой жидкости и крови отправили в Пенсильванский университет доктору Джозефу Далмау. За несколько лет до того, как Сюзанна заболела, доктор Далмау выяснил, что агрессивные антитела связываются с NMDA-рецепторами — основными участниками химических процессов в мозге — и блокируют их работу. Первые пациентки доктора Далмау имели тератому — опухоль яичника. Но дальнейшие исследования показали, что заболевание встречается также у женщин без тератомы, а также у мужчин и детей. Далмау назвал его анти-NMDA-рецепторный энцефалит. Сюзанна стала 217-м человеком в мире, которому был поставлен этот диагноз. Заболевание лечится с помощью стероидов, иммуноглобулина и плазмафереза, но даже при своевременной диагностике 4% пациентов погибают, а 20% остаются жить с серьезными нарушениями психики. Сюзанне повезло: через несколько месяцев трудного лечения она смогла полностью восстановиться и снова стать собой — жизнерадостной, веселой, остроумной. Лечение обошлось в ошеломляющую сумму — миллион долларов. К счастью, большую часть затрат покрыла страховка, остальное оплатили обеспеченные родители. Люди, которым так никогда и не был поставлен правильный диагноз, быстро умирали или попадали в психиатрические больницы. А в прошлые столетия их считали одержимыми дьяволом. Бойфренд Сюзанны больше не мог смотреть «Экзорцист» и похожие фильмы — они напоминали ему о припадках девушки. Через семь месяцев после «нервного срыва» Сюзанна вышла на работу. Однажды редактор предложил ей написать статью о своей истории. Для Сюзанны это была возможность извлечь пользу из потерянного времени и разобраться, что же произошло с ее организмом. Она подошла к заданию как профессиональный журналист — опросила родных, врачей, изучила медицинскую документацию и даже просмотрела видеозаписи камеры из своей палаты. Это далось ей с наибольшим трудом: было больно наблюдать за собой как за незнакомой девушкой, исхудавшей и обезумевшей. В ходе работы над статьей Сюзанна обратилась к доктору Бейли — неврологу, который утверждал, что причиной ее проблем были алкоголь и стресс. Оказалось, он никогда не слышал об анти-NMDA-рецепторном энцефалите. Возможно, в этом не было его вины: он принимал по 35 пациентов в день и ему было не до чтения медицинских журналов. Статья вышла в «Нью-Йорк пост» под броским заголовком «Мой загадочный потерявшийся месяц безумия: счастливую 24-летнюю девушку вдруг настигают паранойя и припадки. Неужели я сошла с ума?». Статья легла в основу книги, а в сентябре 2016 года вышел снятый по ней фильм «Разум в огне» с Хлоей Грейс Морец в главной роли. Автор: Екатерина Сытник

 19K
Жизнь

Айн Рэнд о жизни

Я за черно-белый взгляд на мир. Думаю, я представляю собой правильную версию совершенного человека. С детства, еще до революции, я чувствовала, что Россия — мистическая, развращенная, гнилая страна, поэтому я не удивилась, когда там установилась коммунистическая идеология. Я отвергаю гнусный лозунг«цель оправдывает средства» — нельзя достичь хорошего дурными средствами. Попытка сделать что-то хорошее силой равноценна попытке привести человека в художественную галерею, лишив его при этом глаз. Я должна выразить признательность Аристотелю — только он из всех философов оказал на меня влияние. Все остальное в своей философии я придумала сама. Стремление к собственному счастью — есть величайшая моральная цель. Тот, кто ставит дружбу и семью выше собственного творческого труда, аморален. Дружба, семейная жизнь, человеческие взаимоотношения не являются главными в жизни человека. Чтобы сказать «я тебя люблю», сначала надо научиться произносить слово «я». Единственный человек, способный испытать глубокую романтическую любовь — это человек, движимый страстью к работе. Секс может быть только реакцией на ценности, обнаруженные в другом человеке и ничем иным. Поэтому я считаю половую распущенность безнравственной. Не потому, что секс — это зло, а потому, что секс — это слишком хорошо. Нет ничего скучнее порока. Свободный ум и свободная экономика логически вытекают друг из друга. Одно не может существовать без другого. Истинная задача правительства — быть полицейским, защищающим людей от насилия. Бизнесмены — это символ свободного общества и символ Америки. Я не согласна с тем, что люди должны иметь право голосовать по любому вопросу. Любой бог — какой бы смысл ни вкладывали в это слово — это воплощение того, что люди считают выше себя. А если человек ставит выдумку выше самого себя, значит он очень низкого мнения о себе и своей жизни. Я не считаю благотворительность большой добродетелью и не считаю ее моральным долгом. В помощи другим нет ничего плохого, если они достойны этой помощи и если такая помощь вам по средствам. Беды современного мира были вызваны альтруистической, коллективной философией. Людям нужно отказаться от альтруизма. Я не собираюсь обсуждать претензии американских индейцев к этой стране. Я верю — и у меня есть на то причины — в несимпатичный образ индейцев из голливудского кино. У них не было прав на эту страну только потому, что они здесь родились, и они не имели права вести себя с белыми людьми как дикари. Единение с природой, жизнь в мире без технологий — это смерть чистой воды. Худшее, что можно сделать по отношению к себе с точки зрения психологии, — это смеяться над самим собой. Это все равно что плевать себе в лицо. Готова ли я умереть за объективизм? Да, готова. Но что важнее, я готова жить за него. А это намного труднее. История доказывает, что я права.

 14K
Жизнь

Трогательная история встречи с матерью. Булат Окуджава

В 1938 году мать Булата Окуджавы, Ашхен Степановна, была арестована и сослана в Карлаг. Ее муж Шалва Степанович, отец Булата, к тому времени уже был расстрелян. Этот рассказ Булата Шалвовича — о встрече с матерью, вернувшейся после 10 лет пребывания в лагере. Вспоминаю, как встречал маму в 1947 году. Мы были в разлуке десять лет. Расставалась она с двенадцатилетним мальчиком, а тут был уже двадцатидвухлетний молодой человек, студент университета, уже отвоевавший, раненый, многое хлебнувший, хотя, как теперь вспоминается, несколько поверхностный, легкомысленный, что ли. Что-то такое неосновательное просвечивало во мне, как ни странно. Мы были в разлуке десять лет. Ну, бывшие тогда обстоятельства, причины тех горестных утрат, длительных разлук — теперь все это хорошо известно, теперь мы все это хорошо понимаем, объясняем, смотрим на это как на исторический факт, иногда даже забывая, что сами во всем этом варились, что сами были участниками тех событий, что нас самих это задевало, даже ударяло и ранило... Тогда десять лет были для меня громадным сроком, не то что теперь: годы мелькают, что-то пощелкивает, словно в автомате, так что к вечеру, глядишь, и еще нескольких как не бывало, а тогда почти вся жизнь укладывалась в этот срок и казалась бесконечной, и я думал, что если я успел столько прожить и стать взрослым, то уж мама моя — вовсе седая, сухонькая старушка... И становилось страшно. Обстоятельства моей тогдашней жизни были вот какие. Я вернулся с фронта, и поступил в Тбилисский университет, и жил в комнате первого этажа, которую мне оставила моя тетя, переехавшая в другой город. Учился я на филологическом факультете, писал подражательные стихи, жил, как мог жить одинокий студент в послевоенные годы — не загадывая на будущее, без денег, без отчаяния. Влюблялся, сгорал, и это помогало забывать о голоде, и думал, бодрясь: жив-здоров, чего же больше? Лишь тайну черного цвета, горькую тайну моей разлуки хранил в глубине души, вспоминая о маме. Было несколько фотографий, на которых она молодая, с большими карими глазами; гладко зачесанные волосы с пучком на затылке, темное платье с белым воротником, строгое лицо, но губы вот-вот должны дрогнуть в улыбке. Ну, еще запомнились интонации, манера смеяться, какие-то ускользающие ласковые слова, всякие мелочи. Я любил этот потухающий образ, страдал в разлуке, но был он для меня не более чем символ, милый и призрачный, высокопарный и неконкретный. За стеной моей комнаты жил сосед Меладзе, пожилой, грузный, с растопыренными ушами, из которых лезла седая шерсть, неряшливый, насупленный, неразговорчивый, особенно со мной, словно боялся, что я попрошу взаймы. Возвращался с работы неизвестным образом, никто не видел его входящим в двери. Сейчас мне кажется, что он влетал в форточку и вылетал из нее вместе со своим потертым коричневым портфелем. Кем он был, чем занимался — теперь я этого не помню, да и тогда, наверное, не знал. Он отсиживался в своей комнате, почти не выходя. Что он там делал? Мы были одиноки — и он, и я. Думаю, что ему несладко жилось по соседству со мной. Ко мне иногда вваливались компании таких же, как я, голодных, торопливых, возбужденных, и девочки приходили, и мы пекли на сковороде сухие лепешки из кукурузной муки, откупоривали бутылки дешевого вина, и сквозь тонкую стену к Меладзе проникали крики и смех и звон стаканов, шепот и поцелуи, и он, как видно по всему, с отвращением терпел нашу возню и презирал меня. Тогда я не умел оценить меру его терпения и высокое благородство: ни слова упрека не сорвалось с его уст. Он просто не замечал меня, не разговаривал со мной, и, если я иногда по-соседски просил у него соли, или спичек, или иголку с ниткой, он не отказывал мне, но, вручая, молчал и смотрел в сторону. В тот знаменательный день я возвратился домой поздно. Уж и не помню, где я шлялся. Он встретил меня в кухне-прихожей и протянул сложенный листок. — Телеграмма, — сказал он шепотом. Телеграмма была из Караганды. Она обожгла руки. «Встречай пятьсот первым целую мама». Меладзе топтался рядом, сопел и наблюдал за мной. Я ни с того ни с сего зажег керосинку, потом погасил ее и поставил чайник. Затем принялся подметать у своего кухонного столика, но не домел и принялся скрести клеенку... Вот и свершилось самое неправдоподобное, да как внезапно! Привычный символ приобрел четкие очертания. То, о чем я безнадежно мечтал, что оплакивал тайком по ночам в одиночестве, стало почти осязаемым. — Караганда? — прошелестел Меладзе. — Да, — сказал я печально. Он горестно поцокал языком и шумно вздохнул. — Какой-то пятьсот первый поезд, — сказал я, — наверное, ошибка. Разве поезда имеют такие номера? — Нэт, — шепнул он, — нэ ошибка. Пиатсот первый — значит пиатсот веселий. — Почему веселый? — не понял я. — Товарные вагоны, кацо. Дольго идет — всем весело. — И снова поцокал. Ночью заснуть я не мог. Меладзе покашливал за стеной. Утром я отправился на вокзал. Ужасная мысль, что я не узнаю маму, преследовала меня, пока я стремительно преодолевал Верийскии спуск и летел дальше по улице Жореса к вокзалу, и я старался представить себя среди вагонов и толпы, и там, в самом бурном ее водовороте, мелькала седенькая старушка, и мы бросались друг к другу. Потом мы ехали домой на десятом трамвае, мы ужинали, и я отчетливо видел, как приятны ей цивилизация, и покой, и новые времена, и новые окрестности, и все, что я буду ей рассказывать, и все, что я покажу, о чем она забыла, успела забыть, отвыкнуть, плача над моими редкими письмами... Поезд под странным номером действительно существовал. Он двигался вне расписания, и точное время его прибытия было тайной даже для диспетчеров дороги. Но его тем не менее ждали и даже надеялись, что к вечеру он прибудет в Тбилиси. Я вернулся домой. Мыл полы, выстирал единственную свою скатерть и единственное свое полотенце, а сам все время пытался себе представить этот миг, то есть как мы встретимся с мамой и смогу ли я сразу узнать ее нынешнюю, постаревшую, сгорбленную, седую, а если не узнаю, ну не узнаю и пробегу мимо, и она будет меня высматривать в вокзальной толпе и сокрушаться, или она поймет по моим глазам, что я не узнал ее, и как это все усугубит ее рану... К четырем часам я снова был на вокзале, но пятьсот веселый затерялся в пространстве. Теперь его ждали в полночь. Я воротился домой и, чтоб несколько унять лихорадку, которая меня охватила, принялся гладить скатерть и полотенце, подмел комнату, вытряс коврик, снова подмел комнату... За окнами был май. И вновь я полетел на вокзал в десятом номере трамвая, в окружении чужих матерей и их сыновей, не подозревающих о моем празднике, и вновь с пламенной надеждой возвращаться обратно уже не в одиночестве, обнимая худенькие плечи... Я знал, что, когда подойдет к перрону этот бесконечный состав, мне предстоит не раз пробежаться вдоль него, и я должен буду в тысячной толпе найти свою маму, узнать, и обнять, и прижаться к ней, узнать ее среди тысяч других пассажиров и встречающих, маленькую, седенькую, хрупкую, изможденную... И вот я встречу ее. Мы поужинаем дома. Вдвоем. Она будет рассказывать о своей жизни, а я — о своей. Мы не будем углубляться, искать причины и тех, кто виновен. Ну случилось, ну произошло, а теперь мы снова вместе... ...А потом я поведу ее в кино, и пусть она отдохнет там душою. И фильм я выбрал. То есть даже не выбрал, а был он один-единственный в Тбилиси, по которому все сходили с ума. Это был трофейный фильм «Девушка моей мечты» с потрясающей, неотразимой Марикой Рёкк в главной роли. Нормальная жизнь в городе приостановилась: все говорили о фильме, бегали на него каждую свободную минуту, по улицам насвистывали мелодии из этого фильма, и из распахнутых окон доносились звуки фортепиано все с теми же мотивчиками, завораживавшими слух тбилисцев. Фильм этот был цветной, с танцами и пением, с любовными приключениями, с комическими ситуациями. Яркое, шумное шоу, поражающее воображение зрителей в трудные послевоенные годы. Я лично умудрился побывать на нем около пятнадцати раз, и был тайно влюблен в роскошную, ослепительно улыбающуюся Марику, и, хотя знал этот фильм наизусть, всякий раз будто заново видел его и переживал за главных героев. И я не случайно подумал тогда, что с помощью его моя мама могла бы вернуться к жизни после десяти лет пустыни страданий и безнадежности. Она увидит все это, думал я, и хоть на время отвлечется от своих скорбных мыслей, и насладится лицезрением прекрасного, и напитается миром, спокойствием, благополучием, музыкой, и это все вернет ее к жизни, к любви и ко мне... А героиня? Молодая женщина, источающая счастье. Природа была щедра и наделила ее упругим и здоровым телом, золотистой кожей, длинными, безукоризненными ногами, завораживающим бюстом. Она распахивала синие смеющиеся глаза, в которых с наслаждением тонули чувственные тбилисцы, и улыбалась, демонстрируя совершенный рот, и танцевала, окруженная крепкими, горячими, беспечными красавцами. Она сопровождала меня повсюду и даже усаживалась на старенький мой топчан, положив ногу на ногу, уставившись в меня синими глазами, благоухая неведомыми ароматами и австрийским здоровьем. Я, конечно, и думать не смел унизить ее грубым моим бытом, или послевоенными печалями, или намеками на горькую карагандинскую пустыню, перерезанную колючей проволокой. Она тем и была хороша, что даже и не подозревала о существовании этих перенаселенных пустынь, столь несовместимых с ее прекрасным голубым Дунаем, на берегах которого она танцевала в счастливом неведенье. Несправедливость и горечь не касались ее. Пусть мы... нам... но не она... не ей. Я хранил ее как драгоценный камень и время от времени вытаскивал из тайника, чтобы полюбоваться, впиваясь в экраны кинотеатров, пропахших карболкой. На привокзальной площади стоял оглушительный гомон. Все пространство перед вокзалом было запружено толпой. Чемоданы и узлы громоздились на асфальте, смех, и плач, и крики, и острые слова... Я понял, что опоздал, но, видимо, ненадолго, и еще была надежда... Я спросил сидящих на вещах людей, не пятьсот ли первым они прибыли. Но они оказались из Батуми. От сердца отлегло. Я пробился в справочное сквозь толпу и крикнул о пятьсот проклятом, но та, в окошке, задерганная и оглушенная, долго ничего не понимала, отвечая сразу нескольким, а когда поняла наконец, крикнула мне с ожесточением, покрываясь розовыми пятнами, что пятьсот первый пришел час назад, давно пришел этот сумасшедший поезд, уже никого нету, все вышли час назад, и уже давно никого нету... На привокзальной площади, похожей на воскресный базар, на груде чемоданов и тюков сидела сгорбленная старуха и беспомощно озиралась по сторонам. Я направился к ней. Что-то знакомое показалось мне в чертах ее лица. Я медленно переставлял одеревеневшие ноги. Она заметила меня, подозрительно оглядела и маленькую ручку опустила на ближайший тюк. Я отправился пешком к дому в надежде догнать маму по пути. Но так и дошел до самых дверей своего дома, а ее не встретил. В комнате было пусто и тихо. За стеной кашлянул Меладзе. Надо было снова бежать по дороге к вокзалу, и я вышел и на ближайшем углу увидел маму!.. Она медленно подходила к дому. В руке у нее был фанерный сундучок. Все та же, высокая и стройная, какой помнилась, в сером ситцевом платьице, помятом и нелепом. Сильная, загорелая, молодая. Помню, как я был счастлив, видя ее такой, а не сгорбленной и старой. Были ранние сумерки. Она обнимала меня, терлась щекой о мою щеку. Сундучок стоял на тротуаре. Прохожие не обращали на нас внимания: в Тбилиси, где все целуются при встречах по многу раз на дню, ничего необычного не было в наших объятиях. — Вот ты какой! — приговаривала она. — Вот ты какой, мой мальчик, мой мальчик, — и это было как раньше, как когда-то... Мы медленно направились к дому. Я обнял ее плечи, и мне захотелось спросить, ну как спрашивают у только что приехавшего: «Ну как ты? Как там жилось?..» — но спохватился и промолчал. Мы вошли в дом. В комнату. Я усадил ее на старенький диван. За стеной кашлянул Меладзе. Я усадил ее и заглянул ей в глаза. Эти большие, карие, миндалевидные глаза были теперь совсем рядом. Я заглянул в них... Готовясь к встрече, я думал, что будет много слез и горьких причитаний, и я приготовил такую фразу, чтобы утешить ее: «Мамочка, ты же видишь — я здоров, все хорошо у меня, и ты здоровая и такая же красивая, и все теперь будет хорошо, ты вернулась, и мы снова вместе...» Я повторял про себя эти слова многократно, готовясь к первым объятиям, к первым слезам, к тому, что бывает после десятилетней разлуки... И вот я заглянул в ее глаза. Они были сухими и отрешенными, она смотрела на меня, но меня не видела, лицо застыло, окаменело, губы слегка приоткрылись, сильные загорелые руки безвольно лежали на коленях. Она ничего не говорила, лишь изредка поддакивала моей утешительной болтовне, пустым разглагольствованиям о чем угодно, лишь бы не о том, что было написано на ее лице... «Уж лучше бы она рыдала», — подумал я. Она закурила дешевую папиросу. Провела ладонью по моей голове... — Сейчас мы поедим,- сказал я бодро.- Ты хочешь есть? — Что? — спросила она. — Хочешь есть? Ты ведь с дороги. — Я? — не поняла она. — Ты, — засмеялся я, — конечно, ты... — Да, — сказала она покорно, — а ты? — И, кажется, даже улыбнулась, но продолжала сидеть все так же — руки на коленях... Я выскочил на кухню, зажег керосинку, замесил остатки кукурузной муки. Нарезал небольшой кусочек имеретинского сыра, чудом сохранившийся среди моих ничтожных запасов. Я разложил все на столе перед мамой, чтобы она порадовалась, встрепенулась: вот какой у нее сын, и какой у него дом, и как у него все получается, и что мы сильнее обстоятельств, мы их вот так пересиливаем мужеством и любовью. Я метался перед ней, но она оставалась безучастна и только курила одну папиросу за другой... Затем закипел чайник, и я пристроил его на столе. Я впервые управлялся так ловко, так быстро, так аккуратно с посудой, с керосинкой, с нехитрой снедью: пусть она видит, что со мной не пропадешь. Жизнь продолжается, продолжается... Конечно, после всего, что она перенесла, вдали от дома, от меня... сразу ведь ничего не восстановить, но постепенно, терпеливо... Когда я снимал с огня лепешки, скрипнула дверь, и Меладзе засопел у меня за спиной. Он протягивал мне миску с лобио. — Что вы, — сказал я, — у нас все есть... — Дэржи, кацо, — сказал он угрюмо, — я знаю... Я взял у него миску, но он не уходил. — Пойдемте, — сказал я, — я познакомлю вас с моей мамой, — и распахнул дверь. Мама все так же сидела, положив руки на колени. Я думал — при виде гостя она встанет и улыбнется, как это принято: очень приятно, очень приятно... и назовет себя, но она молча протянула загорелую ладонь и снова опустила ее на колени. — Присаживайтесь, — сказал я и подставил ему стул. Он уселся напротив. Он тоже положил руки на свои колени. Сумерки густели. На фоне окна они казались неподвижными статуями, застыв в одинаковых позах, и профили их казались мне сходными. О чем они говорили и говорили ли, пока я выбегал в кухню, не знаю. Из комнаты не доносилось ни звука. Когда я вернулся, я заметил, что руки мамы уже не покоились на коленях и вся она подалась немного вперед, словно прислушиваясь. — Батык? — произнес в тишине Меладзе. Мама посмотрела на меня, потом сказала: — Жарык... — и смущенно улыбнулась. Пока я носился из кухни в комнату и обратно, они продолжали обмениваться короткими непонятными словами, при этом почти шепотом, одними губами. Меладзе цокал языком и качал головой. Я вспомнил, что Жарык — это станция, возле которой находилась мама, откуда иногда долетали до меня ее письма, из которых я узнавал, что она здорова, бодра и все у нее замечательно, только ты учись, учись хорошенько, я тебя очень прошу, сыночек... и туда я отправлял известия о себе самом, о том, что я здоров и бодр, и все у меня хорошо, и я работаю над статьей о Пушкине, меня все хвалят, ты за меня не беспокойся, и уверен, что все в конце концов образуется и мы встретимся... И вот мы встретились, и сейчас она спросит о статье и о других безответственных баснях... Меладзе отказался от чая и исчез. Мама впервые посмотрела на меня осознанно. — Он что, — спросил я шепотом, — тоже там был? — Кто? — спросила она. — Ну кто, кто... Меладзе... — Меладзе? — удивилась она и посмотрела в окно. — Кто такой Меладзе? — Ну как кто? — не сдержался я. — Мама, ты меня слышишь? Меладзе... мой сосед, с которым я тебя сейчас познакомил... Он тоже был... там? — Тише, тише, — поморщилась она. — Не надо об этом, сыночек... О Меладзе, сопящий и топчущийся в одиночестве, ты тоже ведь когда-то был строен, как кизиловая ветвь, и твое юношеское лицо с горячими и жгучими усиками озарялось миллионами желаний. Губы поблекли, усы поникли, вдохновенные щечки опали. Я смеялся над тобой и исподтишка показывал тебя своим друзьям: вот, мол, дети, если не будете есть манную кашу, будете похожи на этого дядю... И мы, пока еще пухлогубые и остроглазые, диву давались и закатывались, видя, как ты неуклюже топчешься, как настороженно высовываешься из дверей... Чего ты боялся, Меладзе? Мы пили чай. Я хотел спросить, как ей там жилось, но испугался. И стал торопливо врать о своем житье. Она как будто слушала, кивала, изображала на лице интерес, и улыбалась, и медленно жевала. Провела ладонью по горячему чайнику, посмотрела на выпачканную ладонь... — Да ничего, — принялся я утешать ее, — я вымою чайник, это чепуха. На керосинке, знаешь, всегда коптится. — Бедный мой сыночек, — сказала в пространство и вдруг заплакала. Я ее успокаивал, утешал: подумаешь, чайник. Она отерла слезы, отодвинула пустую чашку, смущенно улыбнулась. — Все, все, — сказала, — не обращай внимания, — и закурила. Каково-то ей там было, подумал я, там, среди солончаков, в разлуке?.. Меладзе кашлянул за стеной. Ничего, подумал я, все наладится. Допьем чай, и я поведу ее в кино. Она еще не знает, что предстоит ей увидеть. Вдруг после всего, что было, голубые волны, музыка, радость, солнце и Марика Рёкк, подумал я, зажмурившись, и это после всего, что было... Вот возьми самое яркое, самое восхитительное. Самое драгоценное из того, что у меня есть, я дарю тебе это, подумал я, задыхаясь под тяжестью собственной щедрости... И тут я сказал ей: — А знаешь, у меня есть для тебя сюрприз, но для этого мы должны выйти из дому и немного пройтись... — Выйти из дому? — И она поморщилась. — Не бойся, — засмеялся я. — Теперь ничего не бойся. Ты увидишь чудо, честное слово! Это такое чудо, которое можно прописать вместо лекарства... Ты меня слышишь? Пойдем, пойдем, пожалуйста... Она покорно поднялась. Мы шли но вечернему Тбилиси. Мне снова захотелось спросить у нее, как она там жила, но не спросил: так все хорошо складывалось, такой был мягкий, медовый вечер, и я был счастлив идти рядом с ней и поддерживать ее под локоть. Она была стройна и красива, моя мама, даже в этом сером помятом ситцевом, таком не тбилисском платье, даже в стоптанных сандалиях неизвестной формы. Прямо оттуда, подумал я, и — сюда, в это ласковое тепло, в свет сквозь листву платанов, в шум благополучной толпы... И еще я подумал, что, конечно, нужно было заставить ее переодеться, как-то ее прихорошить, потому что, ну что она так, в том же, в чем была там... Пора позабывать. Я вел ее по проспекту Руставели, и она покорно шла рядом, ни о чем не спрашивая. Пока я покупал билеты, она неподвижно стояла у стены, глядя в пол. Я кивнул ей от кассы — она, кажется, улыбнулась. Мы сидели в душном зале, и я сказал ей: — Сейчас ты увидишь чудо, это так красиво, что нельзя передать словами... Послушай, а там вам что-нибудь показывали? — Что? — спросила она. — Ну, какие-нибудь фильмы... — и понял, что говорю глупость, — хотя бы изредка... — Нам? — спросила она и засмеялась тихонечко. — Мама, — зашептал я с раздражением, — ну что с тобой? Ну, я спросил... Там, там, где ты была... — Ну, конечно, — проговорила она отрешенно. — Хорошо, что мы снова вместе, — сказал я, словно опытный миротворец, предвкушая наслаждение. — Да, да, — шепнула она о чем-то своем. ...Я смотрел то на экран, то на маму, я делился с мамой своим богатством, я дарил ей самое лучшее, что у меня было, зал заходился в восторге и хохоте, он стонал, рукоплескал, подмурлыкивал песенки... Мама моя сидела, опустив голову. Руки ее лежали на коленях. — Правда, здорово! — шепнул я. — Ты смотри, смотри, сейчас будет самое интересное... Смотри же, мама!.. Впрочем, в который уже раз закопошилась в моем скользящем и шатком сознании неправдоподобная мысль, что невозможно совместить те обстоятельства с этим ослепительным австрийским карнавалом на берегах прекрасного голубого Дуная, закопошилась и тут же погасла... Мама услышала мое восклицание, подняла голову, ничего не увидела и поникла вновь. Прекрасная обнаженная Марика сидела в бочке, наполненной мыльной пеной. Она мылась как ни в чем не бывало. Зал благоговел и гудел от восторга. Я хохотал и с надеждой заглядывал в глаза маме. Она даже попыталась вежливо улыбнуться мне в ответ, но у нее ничего не получилось. — Давай уйдем отсюда, — внезапно шепнула она. — Сейчас же самое интересное, — сказал я с досадой. — Пожалуйста, давай уйдем... Мы медленно двигались к дому. Молчали. Она ни о чем не расспрашивала, даже об университете, как следовало бы матери этого мира. После пышных и ярких нарядов несравненной Марики мамино платье казалось еще серей и оскорбительней. — Ты такая загорелая, — сказал я, — такая красивая. Я думал увидеть старушку, а ты такая красивая... — Вот как, — сказала она без интереса и погладила меня по руке. В комнате она устроилась на прежнем стуле, сидела, уставившись перед собой, положив ладони на колени, пока я лихорадочно устраивал ночлег. Себе — на топчане, ей — на единственной кровати. Она попыталась сопротивляться, она хотела, чтобы я спал на кровати, потому что она любит на топчане, да, да, нет, нет, я тебя очень прошу, ты должен меня слушаться (попыталась придать своему голосу шутливые интонации), я мама... ты должен слушаться... я мама... — и затем, ни к кому не обращаясь, в пространство, — ма-ма... ма-ма... Я вышел в кухню. Меладзе в нарушение своих привычек сидел на табурете. Он смотрел на меня вопросительно. — Повел ее в кино, — шепотом пожаловался я, — а она ушла с середины, не захотела... — В кино? — удивился он. — Какое кино, кацо? Ей отдихать надо... — Она стала какая-то совсем другая, — сказал я. — Может быть, я чего-то не понимаю... Когда спрашиваю, она переспрашивает, как будто не слышит... Он поцокал языком. — Когда человек нэ хочит гаварить лишнее, — сказал он шепотом, — он гаварит мэдлэнно, долго, он думаэт, панимаешь? Ду-ма-эт... Ему нужна врэмя... У нэго тэперь привичка... — Она мне боится сказать лишнее? — спросил я. Он рассердился: — Нэ тэбэ, нэ тэбэ, генацвале... Там, — он поднял вверх указательный палец, — там тэбя нэ било, там другие спрашивали, зачэм, почэму, панимаэшь? — Понимаю, — сказал я. Я надеюсь на завтрашний день. Завтра все будет по-другому. Ей нужно сбросить с себя тяжелую ношу минувшего. Да, мамочка? Все забудется, все забудется, все забудется... Мы снова отправимся к берегам голубого Дуная, сливаясь с толпами, уже неотличимые от них, наслаждаясь красотой, молодостью, музыкой.... да, мамочка?.. — Купи ей фрукты... — сказал Меладзе. — Какие фрукты? — не понял я. — Черешня купи, черешня... ...Меж тем и сером платьице своем, ничем не покрывшись, свернувшись калачиком, мама устроилась на топчане. Она смотрела на меня, когда я вошел, и слегка улыбалась, так знакомо, просто, по-вечернему. — Мама, — сказал я с укоризной, — на топчане буду спать я. — Нет, нет, — сказала она с детским упрямством и засмеялась... — Ты любишь черешню? — спросил я. — Что? — не поняла она. — Черешню ты любишь? Любишь черешню? — Я? — спросила она... Декабрь, 1985

Стаканчик

© 2015 — 2019 stakanchik.media

Использование материалов сайта разрешено только с предварительного письменного согласия правообладателей. Права на картинки и тексты принадлежат авторам. Сайт может содержать контент, не предназначенный для лиц младше 16 лет.

Приложение Стаканчик в App Store и Google Play