Признаки того, что вы действительно… не влюблены

Все мы знаем, что такое влюблённость. Бабочки в животе и блеск в глазах, желание быть рядом с любимым человеком все 24/7, «жить без тебя не могу»… Но, порой, мы не отдаём себе отчёта в том, что состоим в далеко не здоровых отношениях. Конечно, у всех всё происходит по-своему. Однако не так сложно спутать влюблённость с эмоциональной привязанностью. Такая ситуация нередка, особенно у девушек. Как определить для самой себя — влюблена ли? Или схожу с ума? Мы расскажем о некоторых признаках того, что в действительности вы не влюблены в человека, а эмоционально зависимы от него. 1. Ваш распорядок дня полностью зависит от его планов. Предложил увидеться, а вы планировали провести время с подругой? Вдруг другая возможность появится не скоро? Вам легче пожертвовать кем-то или чем-то, лишь бы не менять Его планы. 2. Вы сузили мир до одного человека. Зачем обращать внимание на родных и близких и тратить время на хобби, если в вашей жизни есть Он? Вы зациклены на том, чтобы каждую свободную минуту провести в Его компании. Мысли о возлюбленном становятся навязчивыми и занимают всё время, кроме сна (хотя и это маловероятно). Это совсем не похоже на гармоничные отношения, построенные на компромиссе и понимании. 3. Вы катастрофически боитесь одиночества. Постоянный страх, что любимый человек покинет вас, не даёт покоя. И как не бояться одиночества, если ради Него вы забросили свои увлечения и перестали видеться с друзьями, потому что смыслом жизни стал Он. 4. Ваша самооценка зависит от его мнения. Вы боитесь оказаться недостаточно идеальной для Него, а также нуждаетесь в Его похвале и уважении. Конечно же, важно знать мнение людей со стороны, но нельзя ставить мнение другого человека выше своего собственного. 5. Вы хотите перекроить партнёра. Вам сложно понять его любовь к рок-музыке? Вас раздражает его манера разговаривать? Вы терпеть не можете круг Его общения? Легче переделать человека под свой вкус, верно? Только это нездоровое отношение к партнёру, если вы не принимаете его таким, какой он есть. 6. Вы считаете партнёра пределом совершенства. Абсолютно противоположная ситуация, что тоже не является нормой. Вы не замечаете недостатков в Нём, ведь Он такой идеальный, единственный на свете. И вы не сочтёте странным, если отрицательная черта характера вашего партнёра будет доставлять неудобства не только окружающим, но и вам. 7. Вы не знаете другой жизни без любимого человека. Твёрдая уверенность в том, что жизнь не имеет смысла, если вы расстанетесь, внушает опасения. А как же вы жили раньше? Если вы видите себя, читая эти пункты, задумайтесь. Сначала влюблённые действительно могут не замечать никого и ничего вокруг, но если вы забываете саму себя рядом с «тем самым», это больше похоже на зависимость. Гармония в отношениях начинается тогда, когда два самодостаточных и уверенных в себе человека выбирают жизнь на двоих, берут ответственность за все взлёты и падения. Вас не должен держать страх или быт, или привычка быть вместе. Здоровые отношения строятся на уважении, понимании, доверии и честности.

Про людей, у которых всегда всё плохо

Жизненные трудности закаляют. По крайней мере должны — об этом сообщают многие религии и идеологии. Считается, что человек, переживая определенные проблемы, развивается, получает нужные знания и становится «лучше». Однако есть люди, которые зацикливаются на своих переживаниях: они постоянно недовольны, несчастны и печальны, у них в жизни все плохо, а даже если хорошо — то это просто какое-то недоразумение и станет еще хуже. Как общаться с такими людьми? Почему они себя так ведут? Нужно ли их пожалеть и попытаться понять? Возможно ли их «поменять», показать лучшее будущее? 1. Манипуляция с целью получить подтверждение — «все плохо» Как часто Вам встречались люди, которые приходили на дружескую встречу и она превращалась в черную беспросветную полосу? Друг (подруга) вначале нехотя, а потом с нарастающей амплитудой эмоций, говорил(а) о том, что «выхода нет». И это продолжалось от встречи к встрече. В какой-то момент начинаешь думать, что-то тут не так. На все предложения и варианты решения проблемы, человек, не попробовав, сразу говорит «нет». «Ты не понимаешь», «да я похожее пробовал», «это не поможет» — фразы, как круговорот, завлекают, и ты ловишь себя на желании убежать куда подальше. Часто эта мысль «читается» на лице и собеседник говорит: «о, как я тебя замучил(а), извини, я не хотел(а)» — и тут же просыпается чувство вины за свои «недостойные» мысли. Почему это происходит? Этот друг (подруга), чаще всего бессознательно, получают внимание и разрешение на бездеятельность. Так как сознание есть у всех и в какой-то момент уединения человек начинает понимать, что он просто не делает ничего со своей жизнью, и что решение проблемы требует слишком больших усилий. Пообщавшись с Вами и получив подтверждение, что «все-таки плохо», «друг» может спокойно идти домой и без угрызений совести жить дальше по своему сценарию. Попутно рассказчик «слил» вам весь накопленный негатив, «подзарядился» энергией и вполне сносно может жить дальше. 2. Манипуляция с целью самоутверждения Знакомый(ая) встречается с Вами и расспрашивает про жизнь. В какой-то момент Вы расскажете про свой успех, достижение или что-то положительное, произошедшее в жизни. И тут появляются фразы: «видишь, как тебе везет», «видишь, как тебе помогают», «видишь, какой у тебя муж (жена, друг, отец)», «везет тебе, у тебя жилье (работа, машина, дом и т. д.)». Вы начинаете чувствовать себя виноватым. За что? Почему? В результате таких бесед становится страшно делиться своей жизнью и начинаешь поневоле вспоминать, что же у тебя плохо, чтобы не выделяться. Почему это происходит? Снова, чаще всего неосознанно, человек пытается Вам показать, что Ваши победы и достижения — незаслуженные. Таким способом он утверждает свое «Я», подкрепляет теорию «глобальной несправедливости» и снимает с себя ответственность за личную жизнь и позицию в ней. 3. Манипулятор по имени «плохой» Такая личность весьма интеллектуально одарена, она не позиционирует себя открыто как жертва, и более того, обидится на такое обращение по отношению к ней. Часто, в разговоре, человек реагирует на любое замечание или просьбу фразой «я ж плохой(ая), что ты от меня хочешь?». В отношениях такой партнер может говорить «со мной ничего не получится, я испорчен(а)», «вот видишь, теперь ты обиделся(ась), я же говорил(а)», «мне лучше быть одному(одной), никто не сможет полюбить такого(ую) как я», «я не нормальный(ая)» и т. д. И вы тут же пытаетесь разубедить человека: «нет-нет, тебя просто недооценили, недолюбили» и т. д., твой партнер просто был «дурак (дура)», а я смогу тебя понять». Почему это происходит? Этот человек чаще всего себя позиционирует как жертву несчастной любви, обстоятельств, плохих отношений родителей. Он открыто не претендует на жалость, агрессивно реагирует на откровенное сочувствие, и тем не менее постоянно повторяет, что «плохой». Таким образом он получает подтверждение своей уникальности, особенности, и опять же, снимает с себя полностью ответственность за отношения. Ведь он сразу говорил, что он плохой! Что с него взять? Вы сами виноваты. Сами связались. Вас предупредили. И в каком-то смысле он прав, он действительно предупредил. Как же вести себя с такими людьми? Последний случай очень хорошо демонстрирует игры в рамках так называемого Треугольника Карпмана — модели взаимодействия между людьми. Согласно этой теории, общение проходит по распределенным ролям: спасатель — преследователь — жертва. Если вы общаетесь с «жертвой», значит, Вы берете на себя роль «спасателя», а общество, жизнь, обстоятельства становятся «преследователем». Чтобы разрешить ситуацию, важно признать свою роль и желать выйти из этой игры. Модель Треугольника опасна тем, что спасатель часто становится преследователем, жертва спасателем, преследователь жертвой и.д. Значит, если человек перед вами жертва — где-то он преследователь, а где-то спасатель, и у него есть все ресурсы решить проблему. Ваша «спасательская» позиция чаще всего делает Вас жертвой этого же человека, так как в результате манипуляций Вы теряете свою уверенность, энергию или уважение. Если Вы готовы перестать играть в эти игры, тогда ответьте себе на вопросы: • зачем мне нужен этот человек? • что я получаю от этого общения? • как бы мне хотелось общаться с этим человеком? • насколько возможно реализовать это общение по-другому? • готов(а) ли я тратить свои силы на решение проблемы другого человека? • зачем мне нужно слушать его историю? Главное в таком общении — это честность перед самим собой. Только признавшись себе в своих желаниях «спасателя» (например), возможно снять роль и освободиться от сценария. Обязательно ли рвать отношения с этим человеком? А если это близкий родственник или партнер? Тогда важно понимать, что вы не несете ответственность за жизнь другого, если это не ваш ребенок до 18 лет. У каждого человека есть своя жизненная задача и Вы не вправе решать ее вместо него, даже если вам кажется, что вы лучше знаете решение. Если от общения нельзя отказаться, тогда задавайте собеседнику прямые вопросы: • чем я могу тебе помочь — конкретно? • что ты готов сам(а) делать? Помните, наша жизнь — это наш выбор, и мы, и только мы несем за нее ответственность. Автор: Ольга Голубицкая

Та, что была до Мерилин Монро

Прежде чем в 50-х годах всех женщин планеты затмила Мерилин Монро, в мечтах мужчин царила Бетти Бросмер. Ее необычная и броская внешность принесла ей бешеную популярность. Она была одной из самых высокооплачиваемых и желанных моделей своего времени. В юности Бетти обладала довольно-таки необычной фигурой. При пышных бедрах и большой груди у нее была невероятно тонкая талия. 91-45-96 — это очень редкие параметры. Девушка начала свою модельную карьеру в 13 лет, умудрилась завоевать 50 престижных титулов на конкурсах красоты. Ей принадлежит звание «Самое шикарное тело 50-х годов». Модные журналы готовы были платить любые деньги, чтобы сотрудничать с ней. Обложки, календари, рекламные щиты, упаковки продуктов питания — везде была Бетти. После 13 лет в модельном бизнесе она вышла замуж за культуриста Джо Вейдера. Многие из американских супермоделей вздохнули с облегчением. Бетти изменила сферу деятельности — занялась пропагандой здорового образа жизни, фитнеса и культуризма. Считается, что именно она подсказала мужу внимательнее присмотреться к юному культуристу Арнольду Шварцнеггеру. Сейчас ей уже 83 года, она до сих пор ведет активный образ жизни, издает женский журнал Shape и ведет интернет-колонки.

Подборка блиц-фактов №99

В 1950-х годах советский селекционер Лапин вывел особо крупноплодный сорт лимона. Однако он не получил распространения. Стала знаменитой фраза какого-то чиновника, который заявил по этому поводу: «Советскому народу не нужны лимоны, которые не влезают в советские стаканы». Перед боксёрским поединком 2000 года между Майком Тайсоном и Джулиусом Френсисом публика была заранее уверена в победе первого. Английская газета The Mirror даже заплатила за рекламу на подошвах обуви Френсиса, чтобы она попала в кадры фото- и видеокамер во время нокдаунов. В 267 году готы разорили Афины и убили многих жителей, но не стали сжигать книги. В Австралии возведён памятник моли. В 1920-х годах здесь катастрофически распространился южноамериканский кактус, и единственной, кто смогла справиться с ним, стала завезённая аргентинская кактусовая моль — естественный враг растения. В Албании, Болгарии, Греции покачивание головой означает «да», а кивание — «нет». В архивах Нобелевского комитета сохранилось около 60 номинаций Эйнштейна в связи с формулировкой теории относительности, однако премия была присуждена только за объяснение фотоэлектрического эффекта. В большинстве языков мира слова «мама» и «папа» имеют сходное звучание. Это объясняется не единым происхождением всех языков, а тем, что эти слова — первые похожие на слова звуки, которые произносят лепечущие дети. В Древней Греции существовала мелкая монета лепта. В евангельской притче бедная вдова жертвует на строительство храма две последние лепты. Из притчи произошло выражение «внести свою лепту». В Древнем Риме к государственным преступникам применялось особое посмертное наказание — проклятие памяти. Любые материальные свидетельства о существовании преступника — статуи, настенные и надгробные надписи, упоминания в законах и летописях — подлежали уничтожению, чтобы стереть память об умершем. Могли быть уничтожены и все члены семьи преступника. В Евросоюзе фруктами законодательно считаются томаты, ревень, морковь, сладкий картофель, огурцы, тыквы, дыни, арбузы и имбирь. Такой закон позволяет легально производить и экспортировать изготовленные из этих растений варенья и джемы, которые, по правилам Евросоюза, могут производиться только из фруктов. В Китае, Корее и Японии число 4 считается несчастливым, так как созвучно слову «смерть». В этих странах этажи с номерами, оканчивающимися на четыре, почти всегда отсутствуют. В командных играх ацтеков с резиновым мячом существовала традиция приносить игроков одной из команд в жертву. Насчёт того, какая это была команда — победившая или проигравшая — историки спорят до сих пор. В конце 19 века правительство Великобритании, пытаясь защитить английский рынок от низкокачественных импортных товаров, впервые в истории ввело обязательную маркировку для товаров из Германии — «Made in Germany». Однако уже в 1920-е годы качество немецких товаров настолько возросло, что эта маркировка превратилась фактически в знак качества. В обеих мировых войнах американцы использовали в качестве радистов индейцев разных племён. Немцы и японцы, перехватывая радиосообщения, не могли расшифровать их. Во Второй Мировой для этих же целей американцы применяли язык басков, который очень мало распространён в Европе за исключением исторического региона страны басков на севере Испании и юге Франции. В одном из музеев немецкого Вупперталя хранится коллекция из нескольких тысяч открыток, изображающих один и тот же пейзаж, но украшенных марками многих стран. Каждому гостю музея служители вручают чистую открытку с просьбой выслать её обратно после возвращения на родину. Известны два случая, когда арбитры показывали красную карточку самим себе: Энди Уэйн, судивший матч «Питерборо Норт Энд» — «Роял Мэйл», и Мелвин Силвестр на матче «Саутгемптон Армс» — «Херстборн Таррант Бритиш Легион». Первый подбежал к голкиперу после очередного его протеста, но вовремя остановился и решил удалить себя, чтобы не доводить дело до рукоприкладства. А второй нанёс несколько ударов игроку после толчка от него.

Эффект Коломбо

Помните старый телесериал «Коломбо»? Коломбо — детектив из Лос-Анджелеса. Он расследует убийства, носит потрёпанный плащ, ездит на видавшем виды старом «пежо», рассказывает сентиментальные истории о своей жене и собаке и в любой беседе и на каждом допросе постоянно забывает задать самый главный вопрос. Ему приходится снова звонить в дверь, извиняться и задавать этот последний вопрос. Он всегда кажется своим противникам чуть менее умным, чем они сами, чуть менее безупречным. Он располагает людей к разговору, потому что заставляет их чувствовать своё превосходство, а следовательно — комфортно. Рассуждая в терминах знаменитой книги «Я — окей, ты — окей», он искушает их тем, что позволяет чувствовать себя «в порядке». «Быть в порядке» — значит чувствовать себя комфортно, следовательно — в безопасности. Это самый простой способ объяснить значение этого термина из популярной психологии. С момента рождения каждый из нас, как представитель рода человеческого, борется за то, чтобы чувствовать себя комфортно и безопасно. В младенческом и дошкольном возрасте мы нуждаемся в безусловной любви родителей, которые являются единственным источником нашего благополучия. Мы просто требуем такой любви! Когда мы становимся немного старше, наши запросы возрастают. Мы хотим быть признанными. Мы хотим быть услышанными. Мы хотим нравиться. Мы хотим быть правыми. Мы нуждаемся во всём этом. Потребность чувствовать себя «в порядке» следует за нами через подростковый возраст и во взрослую жизнь, в которой мы постоянно боремся за победы, достижения и успех. Когда нас призывают показать себя, разве мы демонстрируем свои слабости? Никогда. Мы показываем свои сильные стороны. Возможно, наши сильные стороны — это знания, физическая красота или притягательные личные качества. Возможно, мы хитры и бесстрашны, а может быть — остры на язык. В чём бы ни заключалась наша сила, именно на неё мы опираемся. Именно её мы и показываем миру. Это — то, что нам нужно, просто необходимо показывать миру. Чтобы увидеть, на что мы годимся, мы сравниваем себя с другими людьми. Мы немного впереди или немного позади? Сталкиваясь с теми, кого считаем хуже себя или, по крайней мере, равными, мы чувствуем себя свободно. Беседа течёт легко, и вопросы, кажется, не таят в себе никакого риска. Мы чувствуем себя «в порядке». Но в присутствии тех, кого мы считаем выше себя, не важно, в культурном, социальном или интеллектуальном смысле, мы чувствуем себя «не в порядке» и можем стать агрессивными, начать защищаться, сопротивляться или проявлять много других эмоций. Когда кто-то выглядит безупречно, а нам давно пора подстричься, как мы себя чувствуем? Точно. Немного не в своей тарелке, немного «не в порядке». Разговор может быть трудным, вопросы, кажется, таят в себе какой-то подвох, мы боимся выглядеть нелепо, если не глупо. Рассмотрим обратную ситуацию: замечали ли вы, что мы, люди, склонны чувствовать себя «в порядке» в присутствии человека, который «не в порядке»? Мы чувствуем себя свободно и уверенно, когда видим человека, не соответствующего важным для нас критериям. Мыльные оперы имеют так много поклонников, потому что жизнь героев этих историй гораздо более запутана и драматична, чем собственная жизнь зрителей. Мы упиваемся проблемами и несчастьями богатых и знаменитых людей, потому что теперь счастье на нашей стороне: ну что, много радости принесли вам слава и богатство?! Внезапно мы оказываемся более «в порядке», чем кинозвезда, которая попала в реабилитационный центр и вынуждена платить по две тысячи долларов в день, чтобы привести себя «в порядок». Возможно, это не самая привлекательная наша черта, но это так. Когда-то немцы назвали это чувство Schadenfreude. Следующее заявление далеко не так очевидно, как всё вышесказанное. На первый взгляд многим оно покажется безумным. Вот оно: мудрый участник переговоров знает, что только один человек на переговорах может чувствовать себя «в порядке». Этот человек — его противник. Некоторых это заявление не только сбивает с толку, но и заставляет по-настоящему сопротивляться. Однако, как инструмент переговоров, оно совершенно оправдано и необычайно эффективно. Позволяя противнику быть «в порядке», вы начинаете разрушать барьеры. Вы позволяете ему считать, что он контролирует ситуацию. На самом деле, подобно Коломбо, ситуацию контролируете вы. Поведение детектива-недотёпы прекрасно продумано. Его противник не знает этого, но мы-то, зрители, знаем. Мы понимаем, для чего он так действует. Мы понимаем психологию: Коломбо раскрывает каждое преступление, позволяя противнику чувствовать себя более «в порядке», чем он сам. Вот несколько параллельных примеров из истории. Рональд Рейган, намеренно или нет, был мастером выглядеть «не в порядке» на пресс-конференциях. Он мог начать заикаться или посмеяться над собой прежде, чем ответить на вопрос, а его ответ мог оказаться совершенно невразумительным. Но, в конце концов, он был эффективен, не так ли? Уинстон Черчилль был невзрачным толстяком-коротышкой, Франклин Делано Рузвельт — калекой в инвалидной коляске, Авраам Линкольн — на редкость некрасивым человеком. Но эти люди — настоящие лидеры, и они вполне добились успеха. И последний пример: что сделал генерал Норман Шварцкопф на переговорах с королём Саудовской Аравии Фадхом по поводу размещения американских войск на территории этой страны, когда они готовились к войне с Ираком в 1990 году? Генерал-полковник опустился на одно колено. (Не из-за нужды, заметьте, а исходя из позиции «не в порядке». Нужда — внутреннее состояние, а «не в порядке» — образ, предназначенный для других людей.) Несомненно, вы замечали, что хороший оратор или тренер в первые несколько минут своего выступления часто рассказывает какую-нибудь самоуничижительную историю. Его первое скрытое сообщение аудитории таково: хоть мне и заплатили десять тысяч долларов за то, что я здесь стою, и мой костюм дороже вашего, но я не лучше вас, я всего лишь человек. И это не дешёвый трюк. Это правда. В конечном счёте каждый на этой планете — всего лишь человек. Тот, кто пытается дурачить других, не одурачит никого, кроме самого себя (если он действительно дурачит себя). На переговорах нужно использовать тот же подход. Если вы можете подражать поведению «не в порядке», которое демонстрировал Коломбо, хотя бы в самой малой степени и в своём собственном стиле, вы в геометрической прогрессии увеличиваете свои шансы на успех в переговорах. В своём эссе «Возмещение» Ральф Уолдо Эмерсон писал: «Самая большая наша сила — это самая большая наша слабость». Как это верно! Мы часто хотим выглядеть лучше, чем есть на самом деле, если можно так выразиться. Но на переговорах мы должны держать этот инстинкт под контролем, в то же время позволяя противнику полностью его проявить. Если ему нравится хвастаться своим красноречием, пусть хвастается. Если он не может упустить возможности сыграть на своём обаянии, позвольте ему это. Если ему нравится демонстрировать глубочайшее понимание тончайших нюансов морского права, позвольте ему. Профессиональный участник переговоров с огромным удовольствием предоставляет возможность противнику хвастаться всем, чем он хочет, потому что самая большая сила противника в итоге обернётся его самой большой слабостью. Это не призыв выглядеть непрофессионально. Просто стоит не бояться искренности и честности, не бояться быть немного «не в порядке», немного несовершенным. Нравится ли вам находиться в обществе идеальных людей? Все хотят иметь дело с обычными, нормальными людьми. Быть немного «не в порядке» на переговорах означает всего лишь время от времени демонстрировать свои недостатки. Приложите небольшие усилия. Попросите противника одолжить вам ручку или лист бумаги для заметок. Сделайте вид, что вам сложно сформулировать вопрос. Позволить людям помочь вам — превосходный способ дать им чувствовать себя «в порядке». Такое поведение говорит вашему противнику: «Здесь нет подвоха». Чем труднее переговоры, тем важнее понимать, что если кто-то в этой комнате должен быть «не в порядке» — так это вы, а не ваш противник. Когда противник чувствует себя «не в порядке», барьеры будут возникать гораздо быстрее, чем вы сможете их разрушить. Но подобное чувство с вашей стороны разбивает барьеры — и часто это похоже на волшебство. О таком поведении гораздо легче говорить, чем реализовать его на практике, ведь со дня своего рождения мы стремимся к тому, чтобы чувствовать себя «в порядке», а потом почти постоянно боремся за это чувство. Мы, конечно, видим перед собой образы титанов бизнеса — возможно, это директор той самой компании, в которой мы работаем: он шикарно одет, летает в командировки бизнес-классом, наслаждается бизнес-ланчами, бизнес-ужинами, бизнес-завтраками, читает бизнес-прессу, получает в подарок бизнес-сувениры и курит бизнес-сигары. Такие парни чувствуют себя, вне всяких сомнений, «в полном порядке». Их жизнь состоит из того, чего мы, как предполагается, должны хотеть, в чем должны нуждаться. Вам же предлагается взяться за покорение вершин, прикидываясь недотёпой, который немного «не в порядке». Это не призыв ходить с пятном на рубашке или стрелкой на колготках. Немного несовершенства, которое вносит человечность, немного уязвимости, немного «не в порядке». По-настоящему квалифицированный, успешный участник переговоров подкрепляет чувство собственной важности только дома. (Если, конечно, вам повезло, и вы похожи на президента Джерри Форда, на Барбару Буш или Жаклин Кеннеди. Все эти люди имели удивительную способность заставлять окружающих людей и телезрителей чувствовать себя «в порядке». Но если вы похожи на… Ладно, не берите в голову, вам просто придётся работать немного усерднее. Некоторые, кажется, имеют несчастливую способность заставлять других чувствовать себя «не в порядке»…) Если у вас есть какие-то сомнения в мудрости этого совета, нет ничего проще, чем проверить его. В следующий раз, оказавшись в ситуации, где ваш «противник» всего лишь немного спесив или несколько сомневается, попробуйте быть чуть-чуть «не в порядке». Сделайте вид, что в вашей ручке закончились чернила и попросите его одолжить вам на минутку свою. Или поищите в кармане записную книжку, не найдите её и попросите лист бумаги. Или притворитесь, что у вашего портативного компьютера сел аккумулятор. Эффект не заставит себя ждать! Источник: Джим Кэмп «Сначала скажите “нет”»

Живите в зоне комфорта!

Призывы «покинуть зону комфорта» в последнее время стали отдавать избитостью, да и вовсе раздражать. Что такое «зона комфорта»? То место, где вам хорошо, не так ли? Так почему же нужно его покидать? Меня зовут Полина Рычалова. Я мама-ультрамарафонец, автор нескольких образовательных и просветительских проектов, в том числе проекта Willding по развитию воли. За три года я пробежала 7 марафонов, 50 полумарафонов и 4 ультрамарафона, в том числе 100-километровый ультра-трейл, в котором заняла третье место. Обычно, такие люди, как я, любят призывать других людей выходить из зоны комфорта. Образ тренера личностного роста, эксперта в личной эффективности — это образ тренера с палкой, который призывает поставить всю свою жизнь под сомнение и выйти за пределы уютного болота, под которым принято понимать зону комфорта. Что такое зона комфорта? Считается, что зона комфорта — это место где ничего не происходит, унылая болотистая местность. И стоит только сделать шаг за пределы, как все начинает вокруг магически изменяться, и в жизни начинают происходить чудеса. Но чудеса могут быть не теми, которых мы ожидаем. Считается, что развитие происходит в ситуации, когда есть постоянный челлендж, вызов. Когда ты постоянно тыкаешь в себя палкой, говоришь себе «соберись, тряпка!» и идешь покорять новые вершины. Наука и мой собственный опыт утверждают обратное. Развитие происходит из точки покоя. Несколько примеров из разных сфер. Покой — это не про состояние лежания на диване (хотя иногда и про него тоже), а про внутреннее состояние. Современная психология доказала, что психологическое развитие ребенка происходит только когда он ощущает себя в безопасности. И развитие взрослого тоже. Вспомните пирамиду Маслоу и ее нижние уровни — безопасность один из них. Развитие ребенка в утробе происходит в соответствии с природным замыслом, если мама бережет себя. Но и природа подстраховалась, — в период беременности женщина защищена от стресса гормонально, именно потому что развитие лучше происходит в покое. Годовалый ребенок, который начинает ходить. Делает свои шаги, удаляется от мамы, а потом возвращается на «безопасную базу», в ту самую зону комфорта. Потому что если нет комфорта, то нет и дерзания. Я — бегунья. Мой еженедельный объем колеблется от 40 до 70–80 км в неделю. Мышцы трудятся во время бега, но изменения в мышцах происходят после тренировки, когда мышцы оказываются в покое. Знаете зачем нам нужен сон? Есть разные гипотезы, но все они сходятся в том, что сон нужен нам для восстановления, — тело отдыхает, но мозг во время сна не замирает — в мозге происходят процессы консолидации памяти, процессы восстановления. Скука — это ресурсное состояние. Если дать себе поскучать, то удивительно, что может за этим последовать. Недаром есть фраза «утро вечера мудренее». Придумал, подрайвил себя, лег спать. Период инкубации — скрытый процесс и разворачивается он когда темно, тепло и спокойно. Что же плохого в постоянном драйве? Постоянный драйв — это как вдох без выдоха. Драйв питают определенные гормоны. Один из них — гормон кортизол, гормон относящийся к группе глюкокортикостероидных гормонов. Который на короткой дистанции помогает организму мобилизоваться и заживлять раны. Но на длинной превращается во врага и начинает разрушать наше тело. В природе все циклично. Периоды напряжения сменяются периодами расслабления. Холод сменяется теплом. У нас есть симпатическая и парасимпатическая нервная система. И если мы игнорируем циклы, то мы загоняем себя в угол. Может ли быть полезен призыв выхода из зоны комфорта? Может. Если понимать особенности нашего гормонального устройства. Развивают нас только ситуации, в которых возникает «оптимальное напряжение», переживаемое нами как состояние потока. В основе мотивации, оптимального напряжения тоже лежат гормоны — адреналин и дофамин. Если их слишком много возникает ощущение избытка мотивации, — мы суетимся, нервничаем, наша эффективность невысока. Если состояние подавленности (не путать с состоянием покоя), то недостаток гормонов приводит к тому, что мы лежим на диване. И чаще всего недостаток бывает как раз потому, что до этого мы так долго себя драйвили, что «додрайвили» до состояния истощения. Как же создать для себя зону комфорта? Мне нравится образ, который возникает когда говоришь «Поставить жизнь на паузу», свою обычную жизнь. Обдумать, что тебя радует, пережить эти моменты радости. Дать себе возможность погрустить. Отдохнуть. Я устраиваю себе два раза в год отпуска по месяцу. Мой образ жизни позволяет это. В это время я читаю фикшн, бегаю в свое удовольствие, играю с ребенком, лежу на диване, и делаю другие приятные вещи. Стараюсь максимально расслабиться. Но и в повседневной жизни я каждый день чередую периоды напряжения и расслабления, это позволяет сохранять продуктивность на высокой ноте и не выходить из зоны комфорта большую часть времени. Закончить хочу историей про тренера. Я обычно бегаю и готовлюсь к забегам без тренера. Когда встал вопрос о подготовке к сотне прошлой весной, одной было страшно, но еще страшнее было найти того, с палкой, который будет рассказывать мне о том, как важно все время выходить из зоны комфорта, не жалеть себя, не ныть, и кучу других «не». Заглушать собой мой собственный голос. И мне удалось найти того, кто мне подошел. Для кого восстановление было не пустым словом, благодаря этому я вышла на дистанцию в лучшей форме и заняла третье место. Подумайте о том, что если ваш внутренний голос зовет вас на диван, и нет никакой возможности с него встать, — значит сейчас вам нужно лежать на диване, столько сколько потребуется. До тех пор пока не подбросит (ну если вы уже не до драйвили себя до клинической депрессии). Мой сын любит мультфильм «Кун-фу панда». Главный герой, панда По, во второй части стремится обрести внутренний покой. Он предпринимает много усилий до тех пор, пока не понимает, что внутренний покой приходит, когда ты в согласии с самим собой. И в этот момент все становится возможным и постижимым, — он обретает супер-силу. Поэтому не слушайте никого, прекратите хотя бы на время тыкать в себя палкой. И помните, что к себе нужно нежно. Еще нежнее. И еще нежнее. И тогда у вас есть шанс оказаться в месте, где происходят настоящие чудеса.

Об истинных причинах женского постоянства

Группа сорокалетних девчонок решила собраться и пообедать вместе. Поразмыслив, они выбрали ресторан «Морской бриз», потому что там много молодых официантов в обтягивающих брюках. Через 10 лет, когда им исполнилось 50, они опять решили пообедать вместе. Выбрали ресторан «Морской бриз», потому что там хорошая еда, большой выбор вин и симпатичные официанты. Еще через 10 лет, когда им исполнилось 60, они опять решили пообедать вместе. Выбрали ресторан «Морской бриз», потому что там тихо, красивый вид на океан и вежливые официанты. Через 10 лет, когда им исполнилось 70, они опять решили пообедать вместе. Выбрали ресторан «Морской бриз», потому что там есть лифт и можно подняться в обеденный зал в инвалидной коляске, а официанты всегда готовы помочь. Через 10 лет, когда им всем исполнилось 80, они опять решили пообедать вместе. Выбрали ресторан «Морской бриз», потому что раньше там еще не бывали.

Иосиф Бродский о Серёже Довлатове: «Мир уродлив и люди грустны»

Сергей Довлатов был единственным писателем-современником, о котором Иосиф Бродский написал эссе — в годовщину смерти писателя. Довлатов ушёл из жизни 24 августа 1990 года... За год, прошедший со дня его смерти, можно, казалось бы, немного привыкнуть к его отсутствию. Тем более, что виделись мы с ним не так уж часто: в Нью-Йорке, во всяком случае. В родном городе еще можно столкнуться с человеком на улице, в очереди перед кинотеатром, в одном из двух-трех приличных кафе. Что и происходило, не говоря уже о квартирах знакомых, общих подругах, помещениях тех немногих журналов, куда нас пускали. В родном городе, включая его окраины, топография литератора была постижимой, и, полагаю, три четверти адресов и телефонных номеров в записных книжках у наг совпадали. В Новом Свете, при всех наших взаимных усилиях, совпадала в лучшем случае одна десятая. Тем не менее к отсутствию его привыкнуть все еще не удается. Может быть, я не так уж привык к его присутствию — особенно принимая во внимание выплеска занное? Склонность подозревать за собой худшее может заставить ответить на этот вопрос утвердительно. У солипсизма есть, однако, свои пределы;жизнь человека даже близкого может их и избежать; смерть заставляет вас опомниться. Представить, что он все еще существует, только не звонит и не пишет, при всей своей привлекательности и даже доказательности — ибо его книги до сих пор продолжают выходить — немыслимо: я знал его до того, как он стал писателем. Писатели, особенно замечательные, в конце концов не умирают; они забываются, выходят из моды, пе реиздаются. Постольку, поскольку книга существует, писатель для читателя всегда присутствует. В момент чтения читатель становится тем, что он читает, и ему, в принципе безразлично, где находится автор, каковы его обстоятельства. Ему приятно узнать, разумеется, что автор является его современником, но его не особенно огорчит, если это не так. Писателей, даже замечательных, на душу населения приходится довольно много. Больше, во всяком случае, чем людей, которые вам действительно дороги. Люди, однако, умирают. Можно подойти к полке и снять с нее одну из его книг. На обложке стоит его полное имя, но для меня он всегда был Сережей. Писателя уменьшительным именем не зовут; писатель — это всегда фамилия, а если он классик — то еще и имя и отчество. Лет через десять-двадцать так это и будет, но я — я никогда не знал его отчества. Тридцать лет назад, когда мы познакомились, ни об обложках, ни о литературе вообще речи не было. Мы были Сережей и Иосифом; сверх того, мы обращались друг к другу на «вы», и изменить эту возвышенно-ироническую, слегка отстраненную — от самих себя — форму общения и обращения оказалось не под силу ни алкоголю, ни нелепым прыжкам судьбы. Теперь ее уже не изменит ничто. Мы познакомились в квартире на пятом этаже около Финляндского вокзала. Хозяин был студентом филологического факультета ЛГУ — ныне он профессор того же факультета в маленьком городке в Германии. Квартира была небольшая, но алкоголя в ней было много. Это была зима то ли 1959-го, то ли 1960 года, и мы осаждали тогда одну и ту же коротко стриженную, миловидную крепость, расположенную где-то на Песках. По причинам слишком диковинным, чтоб их тут перечислять, осаду эту мне пришлось вскоре снять и уехать в Среднюю Азию. Вернувшись два месяца спустя, я обнаружил, что крепость пала. Мне всегда казалось, что при гигантском его росте отношения с нашей приземистой белобрысой реальностью должны были складываться у него довольно своеобразным образом. Он всегда был заметен издалека, особенно учитывая безупречные перспективы родного города, и невольно оказывался центром внимания в любом его помещении. Думаю, что это его несколько тяготило, особенно в юности, и его манерам и речи была свойственна некая ироническая предупредительность, как бы оправдывавшая и извинявшая его физическую избыточность. Думаю, что отчасти поэтому он и взялся впоследствии за перо: ощущение граничащей с абсурдом парадоксальности всего происходящего — как вовне, так и внутри его сознания — присуще практически всему, из-под пера его вышедшему. С другой стороны, исключительность его облика избавляла его от чрезмерных забот о своей наружности. Всю жизнь, сколько я его помню, он проходил с одной и той же прической: я не помню его ни длинновласым, ни бородатым. В его массе была определенная законченность, более присущая, как правило, брюнетам, чем блондинам; темноволосый человек всегда более конкретен, даже в зеркале. Филологические девушки называли его «наш араб» — из-за отдаленного сходства Сережи с появившимся тогда впервые на наших экранах Омаром Шарифом. Мне же он всегда смутно напоминал императора Петра — хотя лицо его начисто было лишено петровской кошачести, — ибо перспективы родного города (как мне представлялось) хранят память об этой неугомонной шагающей версте, и кто-то должен время от времени заполнять оставленный ею в воздухе вакуум. Потом он исчез с улицы, потому что загремел в армию. Вернулся он оттуда, как Толстой из Крыма, со свитком рассказов и некоторой ошеломленностью во взгляде. Почему он притащил их мне, было не очень понятно, поскольку я писал стихи. С другой стороны, я был на пару лет старше, а в молодости разница в два года весьма значительна: сказывается инерция средней школы, комплекс старшеклассника; если вы пишете стихи, вы еще и в большей мере старшеклассник по отношению к прозаику. Следуя этой инерции, показывал он рассказы свои еще и Найману, который был еще в большей мере старшеклассник. От обоих нас тогда ему сильно досталось: показывать их нам он, однако, не перестал, поскольку не прекращал их сочинять. Это отношение к пишущим стихи сохранилось у него на всю жизнь. Не берусь гадать, какая от наших, в те годы преимущественно снисходительно-иронических, оценок и рассуждений была ему польза. Безусловно одно — двигало им вполне бессознательное ощущение, что проза должна мериться стихом. За этим стояло, безусловно, нечто большее: представление о существовании душ более совершенных, нежели его собственная. Неважно, годились ли мы на эту роль или нет, — скорей всего, что нет; важно, что представление это существовало; в итоге, думаю, никто не оказался внакладе. Оглядываясь теперь назад, ясно, что он стремился на бумаге к лаконичности, к лапидарности, присущей поэтической речи: к предельной емкости выражения. Выражающийся таким образом по-русски всегда дорого расплачивается за свою стилистику. Мы — нация многословная и многосложная; мы — люди придаточного предложения, завихряющихся прилагательных. Говорящий кратко, тем более — кратко пишущий, обескураживает и как бы компрометирует словесную нашу избыточность. Собеседник, отношения с людьми вообще начинают восприниматься балластом, мертвым грузом — и сам собеседник первый, кто это чувствует. Даже если он и настраивается на вашу частоту, хватает его ненадолго. Зависимость реальности от стандартов, предлагаемых литературой, — явление чрезвычайно редкое. Стремление реальности навязать себя литературе — куда более распространенное. Все обходится благополучно, если писатель — просто повествователь, рассказывающий истории, случаи из жизни и т.п. Из такого повествования всегда можно выкинуть кусок, подрезать фабулу, переставить события, изменить имена героев и место действия. Если же писатель — стилист, неизбежна катастрофа: не только с его произведениями, но и житейская. Сережа был прежде всего замечательным стилистом. Рассказы его держатся более всего на ритме фразы; на каденции авторской речи. Они написаны как стихотворения: сюжет в них имеет значение второстепенное, он только повод для речи. Это скорее пение, чем повествование, и возможность собеседника для человека с таким голосом и слухом, возможность дуэта — большая редкость. Собеседник начинает чувствовать, что у него — каша во рту, и так это на деле и оказывается. Жизнь превращается действительно в соло на ундервуде, ибо рано или поздно человек в писателе впадает в зависимость от писателя в человеке, не от сюжета, но от стиля. При всей его природной мягкости и добросердечности несовместимость его с окружающей средой, прежде всего — с литературной, была неизбежной и очевидной. Писатель в том смысле творец, что он создает тип сознания, тип мироощущения, дотоле не существовавший или не описанный. Он отражает действительность, но не как зеркало, а как объект, на который она нападает; Сережа при этом еще и улыбался. Образ человека, возникающий из его рассказов, — образ с русской литературной традицией не совпадающий и, конечно же, весьма автобиографический. Это — человек, не оправдывающий действительность или себя самого; это человек, от нее отмахивающийся: выходящий из помещения, нежели пытающийся навести в нем порядок или усмотреть в его загаженное™ глубинный смысл, руку провидения. Куда он из помещения этого выходит — в распивочную, на край света, за тридевять земель — дело десятое. Этот писатель не устраивает из происходящего с ним драмы, ибо драма его не устраивает: ни физическая, ни психологическая. Он замечателен в первую очередь именно отказом от трагической традиции (что есть всегда благородное имя инерции) русской литературы, равно как и от ее утешительного пафоса. Тональность его прозы — насмешливо-сдержанная, при всей отчаянности существования, им описываемого. Разговоры о его литературных корнях, влияниях и т. п. бессмысленны, ибо писатель — то дерево, которое отталкивается от почвы. Скажу только, что одним из самых любимых его авторов всегда был Шервуд Андерсон, «Историю рассказчика» которого Сережа берег пуще всего на свете. Читать его легко. Он как бы не требует к себе внимания, не настаивает на своих умозаключениях или наблюдениях над человеческой природой, не навязывает себя читателю. Я проглатывал его книги в среднем за три-четыре часа непрерывного чтения: потому что именно от этой ненавязчивости его тона трудно было оторваться. Неизменная реакция на его рассказы и повести — признательность за отсутствие претензии, за трезвость взгляда на вещи, за эту негромкую музыку здравого смысла, звучащую в любом его абзаце. Тон его речи воспитывает в читателе сдержанность и действует отрезвляюще: вы становитесь им, и это лучшая терапия, которая может быть предложена современнику, не говоря — потомку. Неуспех его в отечестве не случаен, хотя, полагаю, временен. Успех его у американского читателя в равной мере естественен и, думается, непреходящ. Его оказалось сравнительно легко переводить, ибо синтаксис его не ставит палок в колеса переводчику. Решающую роль, однако, сыграла, конечно, узнаваемая любым членом демократического общества тональность — отдельного человека, не позволяющего навязать себе статус жертвы, свободного от комплекса исключительности. Этот человек говорит как равный с равными о равных: он смотрит на людей не снизу вверх, не сверху вниз, но как бы со стороны. Произведениям его — если они когда-нибудь выйдут полным собранием, можно будет с полным правом предпослать в качестве эпиграфа строчку замечательного американского поэта Уоллеса Стивенса: «Мир уродлив, и люди грустны». Это подходит к ним по содержанию, это и звучит по-Сережиному. Не следует думать, будто он стремился стать американским писателем, что был «подвержен влияниям», что нашел в Америке себя и свое место. Это было далеко не так, и дело тут совсем в другом. Дело в том, что Сережа принадлежал к поколению, которое восприняло идею индивидуализма и принцип автономности человеческого существования более всерьез, чем это было сделано кем-либо и где-либо. Я говорю об этом со знанием дела, ибо имею честь — великую и грустную честь — к этому поколению принадлежать. Нигде идея эта не была выражена более полно и внятно, чем в литературе американской, начиная с Мелвилла и Уитмена и кончая Фолкнером и Фростом. Кто хочет, может к этому добавить еще и американский кинематограф. Другие вправе также объяснить эту нашу приверженность удушливым климатом коллективизма, в котором мы возросли. Это прозвучит убедительно, но соответствовать действительности не будет. Идея индивидуализма, человека самого по себе, на отшибе и в чистом виде, была нашей собственной. Возможность физического ее осуществления была ничтожной, если не отсутствовала вообще. О перемещении в пространстве, тем более — в те пределы, откуда Мелвилл, Уитмен, Фолкнер и Фрост к нам явились, не было и речи. Когда же это оказалось осуществимым, для многих из нас осуществлять это было поздно: в физической реализации этой идеи мы больше не нуждались. Ибо идея индивидуализма к тому времени стала для нас действительно идеей — абстрактной, метафизической, если угодно, категорией. В этом смысле мы достигли в сознании и на бумаге куда большей автономии, чем она осуществима во плоти где бы то ни было. В этом смысле мы оказались «американцами» в куда большей степени, чем большинство населения США; в лучшем случае, нам оставалось узнавать себя «в лицо» в принципах и институтах того общества, в котором волею судьбы мы оказались. В свою очередь, общество это до определенной степени узнало себя и в нас, и этим и объясняется успех Сережиных книг у американского читателя. «Успех», впрочем, термин не самый точный; слишком часто ему и его семейству не удавалось свести концы с концами. Он жил литературной поденщиной, всегда скверно оплачиваемой, а в эмиграции и тем более. Под «успехом» я подразумеваю то, что переводы его переводов печатались в лучших журналах и издательствах страны, а не контракты с Голливудом и объем недвижимости. Тем не менее это была подлинная, честная, страшная в конце концов жизнь профессионального литератора, и жалоб я от него никогда не слышал. Не думаю, чтоб он сильно горевал по отсутствию контрактов с Голливудом — не больше, чем по отсутствию оных с Мосфильмом. Когда человек умирает так рано, возникают предположения о допущенной им или окружающими ошибке. Это — естественная попытка защититься от горя, от чудовищной боли, вызванной утратой. Я не думаю, что от горя следует защищаться, что защита может быть успешной. Рассуждения о других вариантах существования в конце концов унизительны для того, у кого вариантов этих не оказалось. Не думаю, что Сережина жизнь могла быть прожита иначе; думаю только, что конец ее мог быть иным, менее ужасным. Столь кошмарного конца — в удушливый летний день в машине «скорой помощи» в Бруклине, с хлынувшей горлом кровью и двумя пуэрториканскими придурками в качестве санитаров — он бы сам никогда не написал: не потому, что не предвидел, но потому, что питал неприязнь к чересчур сильным эффектам. От горя, повторяю, защищаться бессмысленно. Может быть, даже лучше дать ему полностью вас раздавить — это будет, по крайней мере, хоть как-то пропорционально случившемуся. Если вам впоследствии удастся подняться и распрямиться, распрямится и память о том, кого вы утратили. Сама память о нем и поможет вам распрямиться. Тем, кто знал Сережу только как писателя, сделать это, наверно, будет легче, чем тем, кто знал и писателя, и человека, ибо мы потеряли обоих. Но если нам удастся это сделать, то и помнить его мы будем дольше — как того, кто больше дал жизни, чем у нее взял. Иосиф Бродский. О Сереже Довлатове. — Журнал «Звезда», № 2, 1992.

Футуризм в России: эпатаж и провокация

Движение футуристов зародилось в начале XX века в преддверии Первой мировой войны и началось с манифеста Филиппо Томмазо Маринетти, опубликованного в 1909 году на страницах знаменитой французской газеты «Фигаро». Заглавными стали такие слова: «Самые старые среди нас — тридцатилетние, за 10 лет мы должны выполнить свою задачу, пока не придёт новое поколение и не выбросит нас в корзину для мусора…». К середине 10-х годов движение вобрало в себя самых талантливых и авангардных творцов Европы, подхвативших идеи дерзкого итальянского мыслителя. Это течение стало настолько популярно, что дало всходы даже в Российской империи, которая на тот момент охотно принимала все самые передовые веяния современности. В отличие от Италии, русский футуризм не имел стройной программы или какой-либо художественной стратегии. Существовало несколько литературных и художественных сообществ, которые постоянно сорвеновались друг с другом, а порой дело доходило до рукоприкладства между ними за право первенства в статусе наиболее радикальных из них. Не было у них и единого идеолога как в той же Италии или Швейцарии, где расцветало в то время движение дада под руководством Тристана Тцары. Из-под крыла российского сообщества футуристов вышли такие выдающиеся личности, как Владимир Маяковский, Велимир Хлебников, Давид Бурлюк, Михаил Ларионов и многие другие. Они, в отличие от западных коллег, руководствовались исключительно сиюминутными проявлениями вдохновения и повседневного публичного эпатажа, выходя далеко за рамки стиля. Появившись в 1912 году, группы русских футуристов придумывали себе самые разнообразные наименования: к примеру «Гилея», «будетляне» или «будущники». По-настоящему футуристическую повестку предложил Игорь Северянин, выпустил листовку-манифест, в которой фигурировало слово «футуризм». В ней сообщалось об ассоциации эгофутуристов, в которую входили также Константин Олимпов и Василиск Гнедов. В конце того же года группа «Гилея» опубликовала сборник «Пощечина общественному вкусу», куда вошли стихотворения Маяковского, Хлебникова, Бурлюка и Алексея Крученых. Это было противопоставление классическим канонам литературы, с призывом «бросить Пушкина, Достоевского и Толстого с парохода современности». В живописи футуристы заявили о себе смелыми художественными экспериментами и скандальными выходками. Лидером этого движения стали Михаил Ларионов и Илья Зданевич, а постоянными участниками футуристических бдений были Наталья Гончарова и Александр Шевченко. Наиболее яркой декларацией русский художников-футуристов стал манифест «Лучисты и будущники», в котором сочеталась приверженность традициям Востока и поклонение перед индустриальной эстетикой современности: «Весь гениальный стиль наших дней — наши брюки, пиджаки, обувь, трамваи, автомобили, аэропланы, железные дороги, грандиозные пароходы — такое очарование, такая великая эпоха, которой не было ничего равного во всей мировой истории». Футуристы проявили себя и на театральных подмостках, представив в 1913 году придуманный Маяковским спектакль «Трагедия. Владимир Маяковский» и оперу «Победа над Солнцем». Своими эпатажными выходками группы футуристов притянули внимание прессы, заработав себе репутацию одиозных хулиганов. В частности, бульварная пресса бурно обсуждала прогулку футуристов с раскрашенными лицами по Кузнецкому мосту. Фотографии с этой акции-перформанса до сих пор сохранились в архивах. Таким образом, все городское пространство становилось глобальной театральной сценой, где отсутствовала стена между зрителем и актерами. После революции многие футуристы эмигрировали в Германию, где примкнули к движению экспрессионистов и конструктивистов, а многие — вошли во вновь образованные ассоциации пролетарских писателей и художников. Их идеи активно использовались в советской агитации и создании символики нового государства. Автор: Мария Молчанова