Об этом известно со времён лекций и интервью В. В. Набокова: стараясь «всыпать» одному великому русскому писателю, он выбирал соответствующие его вкусам «специи» — сравнивал романы с плохими и скучными детективами. Именно так немилосердно Набоков обошёлся с Достоевским, чьё творчество вызывало у автора «Дара» приступы недоуменной досады и посредственно замаскированного раздражения. По многим и многим аспектам Достоевский-писатель отличался от Набокова-писателя. В то время как Набоков сосредоточил своё внимание на поэтизации прозы, на игре оттенков значений и смыслов и эстетической вакханалии языка, Достоевский усложнил не способ изложения, а суть излагаемого, предлагая читателю психологический лабиринт. Впрочем, подобное сопоставление не совсем чистоплотно, ведь проза Набокова принадлежала уже другому времени, — на его глазах родился и отгулял отмеренное модерн, на смену ему пришёл постмодерн. «Он (Достоевский) сделал сложными нашу душу, нашу веру, наше искусство», — пишет Вячеслав Иванов в статье «Достоевский и роман-трагедия». В отличие от сформированного литературоведами антагонизма Толстого и Достоевского, Достоевского и Набокова рассматривают скорее как старшего изобретателя и младшего; второй пользуется несовершенными разработками первого, но не признаётся в этом. В критике Набокова, имеющей лёгкий тон «личной оскорблённости», всегда присутствует что-то комичное. И как тут не вспомнить Бернарда Шоу: «Противоположность любви не ненависть, а равнодушие». В интервью журналу «Плейбой» Набоков говорил: «Есть некоторые виды художественной литературы, к которым я вообще не прикасаюсь, например, детективы, которых я терпеть не могу». Писатель отмечал, что для него этот вид литературы низведён до набора шаблонов и примитивных попыток интриговать. Но ведь это применимо и по отношению к другим жанрам. Семейные секреты и тайные личности были приметой «почерка» Диккенса; сам Набоков был автором лекции о «Холодном доме», где присутствовали все вышеперечисленные клише. Чем же именно детектив так не угодил Набокову? На самом деле формулировка не совсем верная. Писатель признавался, что, как и его герой Лужин, в юности зачитывался Конан Дойлом и был покорён образом Холмса, «придавшего логике прелесть грёзы». При этом он отмечал, что возвращение к этим повестям и рассказам спустя много лет оставляло чувство неудовлетворения, как будто бы полная версия, прочитанная в детстве, была заменена куцей и упрощённой. Фантазия ребёнка многое дорисовывала в приключениях дорогих сердцу персонажей. Взрослые же жадны до уточнений. Хотя детективы часто причисляются к второсортной литературе, элементы этого жанра без труда отыскиваются у великих классиков — и у Набокова тоже. Интриги, обман ожиданий, причудливость происходящего и поиск «улик» — всего этого хватает в его романах. Ярчайшее произведение, написанное в модернистском детективном стиле, — «Истинная жизнь Себастьяна Найта». Иногда «сыщиком» выступает и читатель; наглядный пример, конечно же, — незабвенная «Лолита». Метатекст и интертекст для Набокова важны наравне с сюжетом. Между прочим, как и у Достоевского, у Набокова тема преступления — нередко — стержень романа. Ещё одно произведение Набокова, где раскрывается такой принцип построения, — «Камера обскура». Несмотря на то, что в произведении то и дело описываются дожди, долгие прогулки, запотевшие стёкла и «малиновые отблески» асфальта, — всё это скрывает тревогу и какое-то больное ощущение, как от тумана в голове. Сам Набоков считал, что «Камера обскура» — худший его опус. Его отравляющая, но дивная красота, но ещё мелодраматизм и пошлость были в каком-то смысле частью задумки. Девочка Магда, работающая в кинозале, становится той мерцающей и изменчивой иллюзией — фата-морганой, — к которой летит главный герой. «Камера обскура» — тёмная комната, где фантазия держит нас в заложниках. А мы — не возражаем. По-настоящему пугающим роман становится под занавес: главный герой перестаёт отличать вымысел от реальности. А читатель, знающий больше, чем персонаж, страдает от собственной беспомощности.