Почему некоторые люди никогда не взрослеют

Максу было чуть за двадцать, а он все еще не чувствовал себя взрослым. Жил с матерью и отчимом, подрабатывал время от времени и просиживал дни в видеоиграх. Друзей вне интернета не было, планы на будущее расплывались. Он словно удерживал жизнь на паузе — без риска, без решений, без движения. Это был не просто растянутый подростковый период. Макс замкнулся: выходил из дома редко, питался энергетиками и едой навынос. В его мире оставались только мать, брат-близнец и онлайн-подруга Дженна. Любое приглашение «выйти в люди» раздражало и пугало; он уходил почти сразу, будто улица обнажала его хрупкость. В играх, напротив, все поддавалось контролю: можно приглушить эмоции, переписать сюжет, выключить реальность. Так сложился образ жизни, построенный на избегании: он уходил от людей, ответственности, усилий — и прежде всего от риска встретиться лицом к лицу с возможной неудачей и собственным стыдом. Когда избегание становится идентичностью За кажущейся пассивностью жил тяжелый, невыносимый стыд. Макс понимал, что отстает, ненавидел свое тело и слабость, но не мог это выразить. Никаких психологических инструментов — только старые, знакомые способы увести себя в сторону: диссоциация, еда, гаджеты, игры. Заглушая стыд, он заглушал и все остальное. Это была не застенчивость и не просто социальная тревога. Речь шла об избегающем расстройстве личности — устойчивом паттерне подавленности, чувства неадекватности и болезненной чувствительности к критике. Такие люди хотят близости и роста, но страх быть разоблаченным и «недостаточным» оказывается сильнее. Тогда избегание перестает быть тактикой и становится частью личности: не идти туда, где больно; не пробовать то, что может не получиться; не открываться тому, кто способен увидеть слабость. День за днем Формально Макс учился в университете, но в практическом смысле не присутствовал там: пары пропускал, в клубы не ходил, друзей не заводил. Он не поддерживал разговор, не предлагал тем, будто внутри не было опоры, собственного взгляда. Даже в играх — его главном занятии — не искал глубины: перескакивал с сюжета на сюжет, хватал новизну, избегал усилий. Это были не увлечение и не мастерство, а ритуал отвлечения — способ переждать жизнь. После выпуска из университета Макс работал, только когда мать находила ему подходящее место. Через несколько недель его начинала душить рутина, раздражали коллеги и совместные задачи. Он не имел опыта доводить проекты до конца, и всякий раз неадресованная злость выталкивала его к двери. Важно понимать: это не «лень» как моральный изъян. Для людей с избегающим расстройством личности даже небольшие социальные и профессиональные требования переживаются как реальная угроза: «Сейчас они увидят, что я не справляюсь». И лучше уйти заранее, чем подтвердить собственный страх. Регрессия как стиль жизни Макс не справлялся с простыми вещами: заполнить анкету, разобраться с оплатой, выбрать недорогую микроволновку. Любая зона неопределенности — и он отступал. Мир казался чрезмерным: слишком громкий, сложный, требовательный. Поэтому он звонил единственному человеку, который как будто мог удержать его от распада, — матери. Он звонил по много раз в день: что написать в сообщении, куда обратиться с насекомыми в квартире, как решить спор с провайдером. Мать ворчала: «Не приходи ко мне по каждой мелочи», — и все же спешила спасать. Ее помощь приносила облегчение обоим: ему — освобождение от ответственности, ей — ощущение нужности. Но такая «поддержка» не учила, а подменяла самостоятельность: она давала ответы, а не инструменты. Эта зависимость — не про страх потерять привязанность (как при зависимом расстройстве), а про бегство от возможного разоблачения и стыда. Регрессия здесь становится ролью: лучше оставаться ребенком, чем признать свою неуклюжесть на взрослой территории, где нужно пробовать, ошибаться и расти. Идеализация, основанная на фантазиях В офлайне у Макса друзей не было. Единственной связью оставалась Дженна — знакомая из игр, с которой он переписывался с подростковых лет. Они никогда не встречались, их «дружба» целиком жила в онлайне, но Макс идеализировал ее: «самая умная, самая красивая, лучшая». То же происходило и с публичными фигурами: случайный повар в ролике вдруг становился «лучшим в мире», актриса — «лучше чем Мэрил Стрип». Логики в оценках не было — была детская восторженность недосягаемым. Чем дальше человек, тем совершеннее он казался, потому что не предъявлял встречных ожиданий. Идеализация на расстоянии — удобная защита. Реальная близость всегда связана с риском: тебя могут не понять, раскритиковать, увидеть уязвимым. А далекий объект любви безопасен: он не требует усилий и не отражает твоей слабости. Без опыта живых отношений с их нюансами и разочарованиями у Макса не формировались взвешенные суждения — только фантазии, которые не проверяются на прочность. Проецируемый стыд Стыд Макса был не просто сильным — он был невыносимым. Признать его означало встретиться с пустотами собственного опыта. Поэтому он делал иначе: создавал проекции. Когда в его жизни появилась молодая женщина — амбициозная, поддерживающая, — он отреагировал нападением. Он критиковал ее планы, высмеивал учебу и работу, распространял нелепые слухи среди тех немногих, кто был у него «своими»: матери, брата-близнеца, Дженны. Иногда злость прорывалась внезапно: едва заметный повод — и поток презрения. Он сравнивал ее с Дженной, уверяя, что «та во всем лучше». На деле именно эта женщина подсвечивала самое болезненное: другие двигаются, а он — нет. Ее энергия и компетентность напоминали ему о том, чего у него не было, и он пытался сделать ее такой же ничтожной, как чувствовал себя сам. Это уже не просто защитная реакция, а стратегия: не вынести стыд — значит спроецировать его на другого. Парадокс в том, что желание близости у людей с избегающим расстройством личности никуда не исчезает. Макс заставлял себя выходить из комнаты и встречаться с девушкой — в пределах «безопасного»: тихое кафе, короткая прогулка. Но чем ближе становилась реальность, тем громче звучал страх унижения. Поддержку он принимал за скрытую критику, зависть маскировал презрением, а искренность — угрозой. Видимость перемен К тридцати у Макса появились «улучшения»: еженедельные вечера настольных игр, осторожное слово «друзья» в адрес небольшой компании. Это был самый стабильный социальный ритуал за последние годы. Но фундамент оставался прежним. Он все еще жил с матерью и отчимом; комната была захламленной пещерой с мигающими экранами; прогресс — аккуратно выстроенной декорацией. Параллельно усиливался внутренний разлад. Он остро чувствовал собственную инертность и незначительность в мире, где ценятся действие и участие, — и в то же время стал резче отстаивать категоричные суждения. В чатах появлялись тезисы уровня приговора: «Все богатые — мошенники», «Система — сплошной обман». Стоило попросить пояснить, он замыкался. Не потому, что не имел мнения, — потому что любое углубление грозило разоблачить: за громкими формулами пусто. Этот «тихий крах» проявился особенно ясно во время короткой поездки за границу — первой в его жизни. Небольшая компания все спланировала, но в день отъезда у одного участника сорвался перелет, и группе пришлось быстро перестроиться. Все собрались обсуждать варианты, а Макс сел в угол и уткнулся в телефон. На мягкое «Макс, нам нужно решить это вместе, присоединишься?» — отвернулся и замолчал. Не оправдывался, не спорил, просто исчез из ситуации. Это была не растерянность. Это было чистое избегание — отказ вступать в реальность, даже когда ставки невысоки. Любое решение несло риск ошибиться, а значит — риск ответственности. А ответственности Макс не переносил: ни за поездку, ни за дружбу, ни — что важнее — за собственную жизнь. Избегание не меняется с возрастом Еженедельные выходы «в свет» не отменили главного: внутренний механизм остался прежним. Макс качался между детской беспомощностью и хрупким превосходством, между потребностью в людях и страхом быть увиденным настоящим. Он по-прежнему объяснял свои трудности «внешней системой», а когда система — то есть живые люди — просила участия, он растворялся в тишине. Он не нашел себя ни в офлайне, ни в вымышленном мире. Он перестал участвовать в жизни раньше, чем научился в ней жить. И в этом нет ничего экзотического: такие истории случаются чаще, чем мы готовы признать. Люди с избегающим расстройством личности нередко выглядят пассивными и даже кажутся примирившимися с изоляцией. Но за спокойной поверхностью идет непрерывная внутренняя борьба — за право не стыдиться себя, за возможность выдержать реальность и остаться в контакте. По материалам статьи «Why Some People Never Seem to Grow Up» Psychology Today

Почему иногда думать о бывшем не так уж и плохо

Без сомнения, разрыв отношений — это одно из самых сложных испытаний, с которыми можно столкнуться. Даже если вы сами приняли решение о расставании, все равно последует болезненный период, прежде чем вы сможете двигаться дальше. Однако, насколько глубоко люди переживают этот разрыв? Представьте, что вы ожидаете приема у врача. Фоновая музыка представляет собой заранее установленную подборку мелодий, популярных в прошлом десятилетии. Это типичная фоновая музыка, которую вы даже не замечаете. Но когда ожидание затягивается дольше, чем хотелось бы, вы вдруг осознаете, что играемая песня была «вашей» с когда-то любимым человеком. Эмоции нахлынули на вас, и вы почувствовали облегчение только тогда, когда медсестра пригласила вас в кабинет. Сложная природа чувств к бывшему партнеру Согласно недавнему исследованию, проведенному Барри Фарбером и его коллегами из Колумбийского университета, хотя каждый из нас переживает разрыв романтических отношений, изучение того, как прошлый опыт продолжает влиять на наше восприятие, было на удивление ограниченным. Но все мы знаем, что наши внутренние репрезентации прошлых отношений могут сохраняться на протяжении всей жизни. Возможно, вы не уделяли много внимания своим бывшим, но даже знакомая песня может затронуть эту глубоко спрятанную часть вашего сознания. Исследователи из Колумбийского университета, осознавая этот пробел в научных исследованиях, предложили свое определение внутренней репрезентации. Они описывают ее как синтез конкретных воспоминаний, ментального образа или ментальной модели, которая включает в себя сочетание чувств, мыслей, убеждений, ожиданий и ощущения ощутимого присутствия этого человека. Затем они сформулировали ряд исследовательских вопросов, направленных на изучение интенсивности этого переживания и более детальной природы самих представлений. Эти вопросы касались чувств, мыслей и факторов, влияющих на взаимоотношения, таких как тип привязанности и характер завершения отношений. Затем они указывают на то, что эта форма разбитого сердца может существенно отличаться от чувства утраты, которое вы испытываете, когда умирает ваш близкий человек. Поскольку рядом с вами все еще может находиться живой человек, который, возможно, вызывает дискомфорт в зависимости от обстоятельств, эти эмоции технически не подпадают под определение горя. На что же тогда похоже это переживание? Выявление внутренних репрезентаций «прошлых других» Фарбер и его коллеги разработали метод, который они назвали «Представления о прошлых значимых других». Они опросили 2203 взрослых, 87% из которых были женщинами, в среднем возрасте 31 год. Опрос включал подробные вопросы о прошлых отношениях и выявлял частоту мыслей о бывшем партнере, а также демографическую информацию. Когда речь зашла о частоте мыслей, участники исследования неожиданно высоко оценили ее — в среднем 5,5 по шкале от 1 до 7. Они также дали высокую оценку живости этих мыслей — 5,1. Женщины в целом показали более высокие результаты по шкале частоты, как и те, кто чаще был инициатором разрыва отношений, и те, кто состоял в долгосрочных отношениях. Наиболее распространенными причинами, по которым люди думают о своих бывших, являются ностальгия, одиночество, прослушивание определенных песен, празднование памятных дат и просто грусть. Люди часто задаются вопросами: думает ли бывший о них, вспоминает ли хорошие и плохие времена, скучает ли он или она по ним, и будут ли они когда-нибудь снова вместе. Эти мысли вызывают разные эмоции: страх, вину, раскаяние и стыд. Кроме того, были выявлены и другие интересные результаты. В частности, пожилые одинокие женщины и женщины с тревожным типом привязанности чаще других думали и переживали о своих бывших партнерах. Одинокие молодые женщины с тревожным типом привязанности, которые не чувствовали себя достаточно замкнутыми, также с большей вероятностью размышляли о проблемах в отношениях. Для тех, кто уже давно прекратил отношения, прошлые плохие времена часто становились источником беспокойства. Отсутствие ощущения завершенности также способствовало размышлениям о прошлых хороших временах. Авторы исследования пришли к выводу: «Таким образом, существует сильное чувство амбивалентности в том, как люди продолжают думать о значимых бывших партнерах». Что это значит для ваших внутренних репрезентаций Авторы исследования обращают внимание на то, что мысли о бывшем партнере могут возникать довольно часто — почти раз в неделю. Они связывают это не только с личными вещами, такими как фотографии, или с людьми, например, друзьями, но и с социальными сетями. Авторы говорят, что практически все люди время от времени думают о своих бывших партнерах. Однако теперь социальные сети могут значительно облегчить этот процесс. Их доступность и распространенность значительно расширяют возможности для размышлений о прошлом. Возвращаясь к гипотетической ситуации в кабинете врача, авторы также подробно описывают, как музыка может влиять на мысли о бывшем партнере. Музыка связана с активностью лимбической системы мозга — области, ответственной за эмоции и память. Частота мыслей о бывшем партнере может зависеть от того, как часто люди слышат определенные песни в исполнении других людей или как часто они сами исполняют их, чтобы сохранить воспоминания о прошлом. Было неожиданно обнаружить, что страх так часто связан с эмоциями, которые возникают при воспоминаниях о бывшем. Возможно, вы сможете оценить это открытие, если, как предполагают авторы, напоминания о бывшем могут угрожать вашему чувству безопасности или просто возвращать в сознание мысль о том, что у вас все еще есть чувства к этому человеку. Если мысли о вашем бывшем так часто приходят вам в голову (или если вы намеренно проигрываете старые песни), у вас может возникнуть ощущение, что вы изменяете своему нынешнему партнеру. В этом исследовании также интересно отметить, что многие люди задаются вопросом, помнят ли о них их бывшие партнеры. Ваши прошлые отношения были неотъемлемой частью вашего прошлого и помогли вам стать тем, кем вы являетесь сегодня. Когда этот человек исчезает из вашей жизни, вы можете почувствовать, что теряете часть своей индивидуальности. Подтверждение того, что вы были важны для вашего бывшего партнера и до сих пор остались в его мыслях, может помочь вам почувствовать, что вы действительно значили что-то для кого-то другого. Авторы исследования также делают несколько клинических выводов, в частности о том, как отсутствие завершенности может влиять на сохранение воспоминаний о бывшем партнере. Независимо от того, обращаетесь ли вы за помощью к специалисту или нет, полезно «интегрировать разрыв отношений в ваше более широкое самовосприятие». В заключение можно сказать, что нет ничего необычного в том, чтобы думать о бывшем партнере. Это не означает, что вы потерпели неудачу. Наши прошлые отношения помогают нам понять, кто мы есть сегодня, позволяя нам смотреть вперед и одновременно оглядываться назад. По материалам статьи «Why It Might Not Be So Bad to Think About an Ex» Psychology Today

Искусственный интеллект и будущее любви

Искусственный интеллект все чаще становится пространством для эмоциональной разгрузки, заменяя людям поддержку, которой им не хватает в реальных отношениях. В условиях одиночества, тревожности и дистанцирования в близких связях все больше людей обращаются к ИИ как к источнику утешения, слушающему собеседнику или даже виртуальному партнеру. Эти технологии, способные имитировать заботу и внимание, заполняют эмоциональные пустоты, предлагая стабильность и контроль в противовес сложностям человеческого общения. Такие практики отражают глубинные изменения в способах переживания близости и выстраивания привязанностей в цифровую эпоху — изменения, которые перестают быть исключением и становятся частью повседневной реальности. Для тех, кто страдает от эмоциональной перегрузки или боли, искусственный интеллект может предложить своего рода связь. Он реагирует, слушает и повторяет успокаивающие слова, которые могут помочь успокоить нервную систему. ИИ последователен и всегда доступен. Когда человек находится в тревожном, навязчивом или неконтролируемом состоянии, такая отзывчивость может стать настоящим спасением. Она дает ощущение отражения в зеркале, без риска недопонимания, и присутствия, не требующего эмоциональных переговоров. Для многих это не просто удобно, это опьяняет. И нетрудно понять почему. Теория привязанности объясняет, что мы формируем связи с теми, кто способен нас успокоить. Наше тело нуждается в контроле, разум — в гармонии, а психика, особенно в моменты уязвимости, тянется ко всему, что приносит облегчение: к людям, к историям, к вещам, к фантазии или, в данном случае, к языковой модели. Искусственный интеллект способен имитировать аспекты надежной опоры. Он может сохранять спокойствие, поддерживать пространство и даже предлагать идеи. Однако он не может по-настоящему общаться. У него нет нервной системы, внутреннего мира и тонкого чувства недосказанности. Он не может ни разрушать, ни восстанавливать. Тем не менее многие люди находят его достаточно хорошим в моменты эмоционального кризиса. В этой связи возникает ряд важных психологических вопросов: если человек чувствует, что за ним наблюдает что-то искусственное, меняет ли это его восприятие реальных людей? И если он учится контролировать ситуацию только с помощью запрограммированных проверок, то как это влияет на его способность к настоящей близости? Эти вопросы не являются абстрактными, они возникают в реальной жизни и требуют особого внимания. Желание имеет свойство адаптироваться, как и одиночество. Когда мир вокруг нас разочаровывает, когда мы чувствуем себя проигнорированными, невидимыми или эмоционально истощенными, наша психика начинает искать новые способы облегчения. Она может найти утешение в повторении, фантазии или даже в успокаивающих интонациях чат-бота. В эпоху цифровых технологий, когда нас окружает избыток информации и эмоциональный голод, многие люди стремятся не к близости в традиционном понимании этого слова, а к предсказуемости и возможности совместного регулирования эмоций по запросу. Это особенно заметно в мире, где любовь стала более поверхностной, игровой и эмоционально неуловимой. В приложениях для знакомств больше внимания уделяется перелистыванию, чем глубине. Текстовые сообщения заменяют разговоры. Отношения развиваются не только благодаря зрительному контакту и голосу, но и тщательно продуманным подписям и отложенным ответам. В этом контексте искусственный интеллект незаметно предлагает эмоциональную непосредственность, не требуя от нас эмоциональной отдачи. То, что когда-то мы могли обсуждать с партнером или психотерапевтом, сейчас все чаще передается на откуп различным системам. Хотя эти системы не могут полностью заменить общение, они могут создать иллюзию удовлетворения. Для людей, которые выросли в интернете или чьи самые глубокие эмоциональные переживания происходили через экраны гаджетов, эта иллюзия близости может казаться вполне реальной. Технологии будут продолжать развиваться, как и способы, которыми люди стремятся общаться. Вопрос не в том, станет ли искусственный интеллект более эмоционально интеллектуальным — он обязательно станет. Речь идет о том, какие потери и приобретения мы понесем, когда заменим реальный риск в отношениях искусственным сдерживанием. Отношения не всегда отражают нас самих. Они могут быть сложными, вызывать разочарование и противостоять нашим привычкам, но также и помогают нам расти. ИИ не способен на это. Он не может оспорить наши прогнозы или вызвать нашу защиту. Он не будет неправильно нас понимать и заставлять говорить более четко. Он не уйдет, но и не может по-настоящему остаться. Его присутствие лишь имитируется, а настройка закодирована. Но для людей, которые испытывают боль и отчаянно нуждаются в чувстве безопасности, это может быть не так важно в данный момент. Главное — то, что ИИ помогает им снова дышать. Он дает название буре, смягчает острые углы и позволяет почувствовать себя лучше. Это не провал. Это процесс адаптации. Но в то же время это и зеркало. Это показывает нам, чего не хватает в мире человеческих отношений. Многие люди сегодня не стремятся к традиционным связям. Они ищут стабильности, контроля и ощущения поддержки, не рискуя при этом потерять что-то важное. И в этом контексте искусственный интеллект выступает убедительным подтверждением этих тенденций. Однако, как мы знаем, искусственный интеллект — это лишь копия. Что еще предстоит исследовать — то, как это отразится на глубинных основах нашей эмоциональной жизни. Станем ли мы более самостоятельными или более отстраненными? Избавимся ли мы от некоторых вредных зависимостей или, возможно, приобретем новые? Станем ли мы более эмоционально развитыми или, наоборот, более закрытыми? Как напоминает нам Стивен Порджес, автор поливагусной теории, безопасность — это основа любых отношений. Когда мы не ощущаем безопасности рядом с другими людьми, наши системы ищут защиту в других местах. В мире, где любить становится все сложнее, искусственный интеллект может стать заменителем совместного регулирования. Искусственный интеллект обладает потенциалом для поддержки, регуляции и даже исцеления. Однако есть риск, что мы потеряем связь с качествами, которые делают настоящие отношения поистине преобразующими. Любовь, которая охватывает все сферы жизни, определяется не своим совершенством, а способностью выдерживать противоречия и хаос. Она позволяет нам раскрыться во всей нашей эмоциональной многогранности, а не просто отражать наши приятные реакции. Возможно, именно этого требует от нас сегодняшняя ситуация — не паниковать и не отступать, а исследовать. Как меняются наши потребности? Что мы ожидаем от технологий? И где те грани, которые мы все еще стремимся найти друг в друге? Будущее близости может оказаться не совсем человеческим. Возможно, это будет что-то гибридное, чего мы пока не до конца понимаем. Но если мы хотим оставаться в контакте с тем, что делает любовь преображающей, нам следует осознать, что мы размениваем. По материалам статьи «AI and the Future of Love» Psychology Today

Ипохондрия: как жить в мире с телом, которое предательски «врет»

Ипохондрию часто называют мнительностью, капризом или симуляцией. Со стороны человек, который приходит к врачу с очередным «несуществующим» заболеванием, выглядит странно. Но для того, кто живет с этим состоянием, ипохондрия — не прихоть, а сложный, изнурительный мир, в котором сконцентрированы ключевые проблемы современного человека: фоновая тревожность, утрата базового чувства безопасности, недоверие к миру и к официальной медицине в частности. Это мощнейшая психосоматика, которая мастерски симулирует самые страшные сценарии, заставляя тело по-настоящему болеть от страха. Как действующий ипохондрик, я вижу в этом расстройстве не слабость, а крик души, пытающейся справиться с неподъемной внутренней тревогой. Это полномасштабная война, где врагом становится собственное тело, а полем боя — сознание. Попробуем не жаловаться, а исследовать: почему ипохондрию можно считать настоящим, но непризнанным в быту заболеванием психики, на какие «болевые точки» личности она бьет, и как выстраивать стратегии защиты и самопомощи, чтобы бороться именно с ипохондрией, а не с самим собой. Что же скрывается за маской? Ипохондрическое расстройство — это не просто беспокойство о здоровье. Это устойчивая, всепоглощающая озабоченность мыслью о наличии серьезного, прогрессирующего заболевания. Ключевое слово — «мыслью». Мозг ипохондрика не выдумывает симптомы, он катастрофически их интерпретирует. Легкое покалывание становится признаком начинающегося инфаркта, головная боль — опухолью мозга, а обычное вздутие — раком кишечника. Корни ипохондрии уходят глубоко в историю. Первым «определителем» этого состояния считается Гиппократ, который использовал термин «ипохондрия» (от греч. «hypochondrion» — подреберье) для описания недугов, источник которых, как он полагал, находился в этой области тела — месте расположения селезенки и печени. Позже, во II веке нашей эры, Клавдий Гален развивал идею о том, что это состояние связано с расстройством нервной системы. Однако настоящий прорыв в понимании ипохондрии как психического феномена совершил Зигмунд Фрейд, связав ее с неотработанной тревогой и вытесненными конфликтами, которые находят свой выход через телесные симптомы. Современная диагностика опирается не на анализ самих симптомов (они могут быть любыми), а на поведенческие и когнитивные паттерны: • Навязчивый поиск информации: постоянное изучение симптомов в интернете либо в медицинской литературе. • Избыточный самоконтроль: многократная проверка пульса, давления, осмотр тела на наличие новых родинок или изменений. • Избегающее поведение: боязнь посещать врачей (дабы не услышать «страшный» диагноз) или, наоборот, частая потребность в консультациях и обследованиях. • Катастрофизация: любое ощущение в теле автоматически интерпретируется как признак смертельной болезни. Ипохондрия — это не случайный сбой. Она всегда бьет по самым уязвимым местам человеческой психики, таким как: • Утрата базового доверия к миру. Это фундаментальное чувство, формирующееся в детстве, дает нам уверенность, что мир в целом безопасен, а наше тело — надежный союзник. Когда это доверие подорвано (травмой, потерей, нестабильным окружением), тело перестает быть крепостью и становится источником постоянной угрозы. • Экзистенциальная тревога и страх смерти. Ипохондрия — это, по сути, персонифицированный ужас перед небытием. Борясь с мнимой болезнью, человек бессознательно борется со смертью, пытаясь взять под контроль то, что контролю в принципе не подлежит. • Потребность в заботе и внимании. В обществе, где болеть «неприлично», а жаловаться — признак слабости, болезнь становится единственным социально одобряемым способом получить поддержку и сочувствие. Тело «говорит» то, что не может сказать его хозяин: «Мне нужна помощь, я не справляюсь». • Невыраженные эмоции и психосоматика. Гнев, обида, тоска, которые не нашли выхода, часто «оседают» в теле. Ипохондрический ум, не способный распознать их истинную природу, приписывает их соматическому недугу. Так психическая боль превращается в физическую, с которой бороться кажется проще. Борьба с ипохондрией — это не война на уничтожение, а партизанские действия по установлению перемирия. Она требует принятия и понимания, а не самобичевания. Краеугольный камень первой помощи себе — психотерапия. Помочь могут несколько современных подходов: • Когнитивно-поведенческая терапия (КПТ): помогает выявить иррациональные мысли-катастрофы («покалывание = рак») и заменить их более реалистичными. • Терапия принятия и ответственности (ACT): учит принимать тревожные мысли как «просто мысли», не подчиняясь им, и направлять энергию на ценные для себя действия. • Метакогнитивная терапия: помогает понять, что проблема не в самих мыслях, а в нашей реакции на них (постоянная проверка, поиск подтверждений). • Работа с тревогой. Поскольку ипохондрия — дочь тревоги, будут полезны техники для ее снижения. Это могут быть дыхательные практики и медитация: помогают укорениться в «здесь и сейчас», вырывая из плена пугающих фантазий о будущем. И, конечно, телесные практики: йога, плавание, бег. Они в данном случае не столько «укрепляют здоровье», сколько возвращают связь с телом как с источником силы и удовольствия, а не только боли. • Информационная гигиена. Жесткий, но необходимый шаг — запретить себе «гуглить» симптомы. Попробуйте договориться с собой: «У меня есть один доверенный врач. Только его мнение я считаю авторитетным». Безусловно, ипохондрия рождается у людей, подверженных высокой тревожности. Это лечится, но поскольку корень этой тревожности за годы формирования стал частью личности, искоренить ее на 100% может не получиться никогда. И здесь кроется важнейший инсайт: если это часть личности — значит, это вы. И эту часть тоже нужно принять. Все чувства страха понятны. Но ключевой вопрос — осознанность: предпринимаете ли вы действия, чтобы помогать своему организму, или только переживаете? Если вы прошли необходимые обследования и врачи исключили патологию, значит, вы сделали все, что могли. Дальнейшее просиживание в очереди к новому специалисту или неделя парализующего страха перед МРТ — это не забота о здоровье, это украденная у себя жизнь. Да, страшно ждать результатов. Но спросите себя: что вы делаете с этой неделей ожидания? Проживаете ее в страхе или наполняете ее жизнью? Осознание, что не все вам подконтрольно — горькое, но освобождающее. И вот еще одно наблюдение, которое помогло мне впервые взять ипохондрию под контроль. Все люди хотят чувствовать, ведь пока ты чувствуешь — ты живой. Но наш мозг ленив и автоматизирует рутину, которая составляет 80% нашей жизни. Мы проживаем ее на автопилоте, без ощущения включенности. Когда же мы по-настоящему чувствуем? В яркие моменты: счастья, путешествий, праздников. Или в негативе — в страхе, боли, борьбе с болезнью. Что мы проживаем дольше и «качественнее»? К сожалению, негатив. Счастье от отпуска быстротечно, а страх перед болезнью может длиться месяцами. И тогда подсознание делает «выгодный» выбор: чтобы ощутить себя живым, проще привлечь проблему, чем организовать себе праздник. Значит ли это, что за ипохондрией подсознательно кроется желание привлекать проблемы, чтобы чувствовать? Вопрос без однозначного ответа, но сам факт его рассмотрения меняет взгляд на проблему. Как только я увидела эту связь, мне стало понятно: гораздо приятнее концентрироваться на позитиве. Но для этого нужно изменить подход к «скучной» рутине, из которой мы так отчаянно пытаемся вырваться любыми способами, даже через болезнь. Мне помогла простая практика «Приятности дня» — нечто среднее между дневником благодарности и вечерним ритуалом с близкими. Каждый вечер мы с семьей делимся 3-5 приятными моментами, которые случились с нами за день. Сначала это было трудно: «Что в этом дне могло быть хорошего?». Но мозг — гибкая система. Он быстро перепрограммируется на поиск хорошего. Первая чашка кофе, лучик солнца в окне, улыбка прохожего, интересная задача на работе, вкусный ужин. Мозг начинает сканировать день не на предмет опасностей, а на предмет мини-радостей, чтобы вечером было чем поделиться. Программирование на поиск хорошего — замечательный подход, который может принести множество выгод, перевешивающих мнимые «выгоды» ипохондрии. Это не значит отрицать проблемы и риски. Забота о здоровье должна оставаться важным приоритетом, и важно слышать предупреждения своей интуиции. Но когда вы сделали все, что могли, вместо тяжелого ожидания спросите себя и своих близких: «А какие приятности окружали вас сегодня?». Пусть этот простой вопрос станет вашим первым шагом к прекрасному здоровью — не только тела, но и души, которая так устала бояться и так хочет, наконец, жить.

Освобождающая правда о старении, о которой не говорят

Когда в последней сцене фильма «Унесенные ветром» Ретт Батлер сказал: «Честно говоря, моя дорогая, мне все равно», он, возможно, не имел в виду старение, но это было бы логичным предположением. В промежутке между 55-летием и первой скидкой для пенсионеров с вами происходит нечто удивительное. Этот момент случается незаметно, часто без какого-либо предупреждения или торжественного объявления. Вы просто вдруг осознаете, что больше не выступаете перед невидимой аудиторией, которая никогда по-настоящему и не обращала на вас внимания, но вы об этом не знали. И это великолепное, освобождающее чувство. Вы вспоминаете, как вы беспокоились о том, что подумают соседи, если вы замените прекрасный, но требующий особого ухода газон на засухоустойчивый ландшафтный дизайн? Или как вы отказались от занятий итальянским, потому что боялись показаться новичком? Со временем эти «образы» начинают исчезать, словно старые фотографии. Однако на их месте появляется нечто гораздо более ценное — ваша аутентичность. Исследования показывают, что в этом изменении есть нечто удивительное. Дело не в том, что с возрастом мы становимся небрежными или грубыми. Причина кроется в наших новых приоритетах. По мере того как все меньше лет остается впереди, а не позади, мы инстинктивно избавляемся от того, что кажется нам ненужным. Мы перестаем тратить свою энергию на то, чтобы произвести впечатление на незнакомцев, и направляем ее на то, что действительно важно. Например, 60-летняя бывшая корпоративная руководительница, которая теперь появляется на рынке в забрызганном краской комбинезоне. Она превратила свой гараж в художественную студию и не может дождаться завершения этого процесса. Когда ей было 30, она бы никогда не позволила себе выйти на улицу в таком виде. Но теперь она слишком увлечена созданием своего следующего полотна, чтобы тратить время на подбор наряда для похода за молоком. Эта свобода проявляется по-разному, и иногда даже неожиданно. Например, человек, которому за 70, вдруг понимает, что гольф — это не его игра, хотя он играл в него много лет со своими коллегами. И вместо этого он решает стать орнитологом-любителем. Или женщина отказывается от окрашивания волос в парикмахерской, считая, что седые пряди — это стильно. Или пара решает пропустить праздничное мероприятие и остаться дома в пижамах. Эти люди всегда могли быть свободными, но некоторые удивляются: «Почему я так долго ждал, чтобы понять это?» Возможно, вы никогда не ходили на уроки сальсы, потому что вашему супругу это не нравилось, а вы боялись оставаться на занятиях в одиночестве. Теперь же вы думаете: «Я хочу научиться этому, и я сделаю это». И неважно, что думают другие ученики — они даже не обращают внимание. Что еще более примечательно, так это то, что этот сдвиг подобен камешку, упавшему в середину озера и вызывающему эффект ряби. Когда вы перестаете пытаться соответствовать надуманным ожиданиям, внезапно появляется пространство для настоящих связей. Люди чувствуют вашу аутентичность. В конце концов, дружеские отношения, которые возникают, когда раскрывается ваша истинная сущность, как правило, более глубоки и приносят больше удовлетворения, чем те, которые основаны на тщательно продуманных представлениях о том, кем вы должны быть. Дело не в том, чтобы становиться эгоистичным или безразличным. Важно осознать разницу между добротой и стремлением угодить людям, а также между вниманием и самоотречением. Осознание того, что нужно говорить «нет» тому, что вас опустошает, и говорить «да» тому, что заряжает энергией, поможет вам стать лучше. Что самое печальное в этом процессе трансформации? В юности мы отчаянно искали одобрения от окружающих, но с годами осознали, что больше всего нуждаемся в одобрении от самих себя. Наконец, мы разрешаем себе быть новичками и пересматривать свои убеждения. Если вы только начинаете испытывать это чувство свободы, вас можно поздравить. Вы не теряете самообладание, вы находите свою истину. И с этой истиной, какой бы необычной она ни казалась другим, вы можете жить полной жизнью. По материалам статьи «The Liberating Truth About Aging Nobody Mentions» Psychology Today

Симуляторы работы: почему люди предпочитают виртуальный труд настоящему

В недавно вышедшей игре Tiny Bookshop вам предлагают «оставить все позади и открыть маленький книжный магазинчик у моря». Эту игру охарактеризовали как атмосферную, повествовательную и управленческую. Она создает уютную и умиротворяющую атмосферу. От Zoo Tycoon и SimCity до Tiny Bookshop — компьютерные игры всегда превращали работу в развлечение. Но недавний взрывной рост популярности «уютных симуляторов труда» открывает нечто глубокое о современной работе и о том, почему люди ищут смысл в самых неожиданных местах. Почему люди играют в работу Критики и игроки в восторге от симулятора книжного магазина, где можно часами расставлять книги на полках, рекомендовать романы и общаться с покупателями. Тем временем 15 миллионов человек купили Euro Truck Simulator 2, чтобы водить виртуальные фуры по цифровым автомагистралям. А Stardew Valley с продажами более 20 миллионов копий позволяет сбежать на виртуальную ферму, где можно выращивать репу и доить коров. Но это не просто бегство от реальности. Это то, что философы пытаются объяснить десятилетиями. Американские исследования показали, что видеоигры обладают эффектом, сравнимым с морфином. Ученые из Вашингтонского университета Хантер Хоффман и Дэвид Паттерсон разработали игру для людей с ожогами, которые страдают от хронических болей: в Snow World создается иллюзия полета над ледяным каньоном с ледяной рекой и водопадом, с которых падают снежинки. Пациенты взаимодействуют с виртуальной реальностью, и за счет этого иммерсивного отвлечения снижаются субъективные болевые ощущения. Кроме того, результаты тестирования данной игры на американских солдатах показали, что она на самом деле действовала эффективнее морфина. Также эксперты отметили, что геймификация труда успокаивает работников, которым следовало бы требовать улучшений рабочих условий. И в этом есть доля правды. Скачать Tiny Bookshop гораздо проще, чем уволиться и открыть настоящий магазин. Романтизация малого бизнеса игнорирует тот факт, что владельцы книжных часто зарабатывают мало и не имеют социальных гарантий. А игру можно в любой момент закрыть и вернуться к ней, когда захочется. С реальной работой такой фокус не пройдет. Но нельзя сказать, что эти игры являются просто бегством от реальности. Как отметила политолог Кэти Уикс, они служат «лабораториями для пострабочего воображения». Игроки не бегут от плохой работы — они репетируют лучшую. Они пытаются почувствовать, каким мог бы быть труд, если бы он служил человеческим потребностям, а не накоплению капитала. Переосмысление труда Голландский историк Йохан Хёйзинга, основоположник игровых исследований, предложил концепцию «магического круга». Когда люди начинают играть, они оказываются в особом пространстве с собственными правилами. Внутри этого круга рутинные действия обретают смысл, потому что пользователи сами выбрали находиться там. Мытье посуды утомляет, но мытье посуды в игре Unpacking — это медитативно. Канцелярская работа — душераздирающее занятие. А вот обработка иммиграционных документов в Papers, Please превращается в моральный триллер. В чем разница? В свободе выбора и согласии. Человек добровольно входит в эти пространства, превращая обязанность в игру. Карл Маркс был бы от этого в восторге. В своей теории «отчуждения труда» он утверждал, что промышленный капитализм отделил работников от того, что они производят, как они это производят и зачем. На реальной работе вы можете никогда не видеть конечный продукт, не контролировать процесс и не понимать его цель. Но что происходит в Tiny Bookshop? Вы сами выбираете ассортимент, расставляете книги на полках и продаете их покупателям, которые благодарят вас. Весь цикл виден, управляем и наполнен смыслом. Вы испытываете то, что Маркс описывал как труд, в котором вы контролируете средства производства и видите прямой результат. Работа как игра, игра как работа Люди всегда размывали эти границы. Дети, например, инстинктивно играют в «дочки-матери» или «магазин», репетируя взрослый труд через добровольное развлечение. Изменились масштаб и контекст. Взрывной рост популярности уютных рабочих симуляторов примерно в 2020 году не был случайным. Эти игры привлекли совершенно новую аудиторию, особенно женщин и людей старшего возраста, которые никогда не считали себя геймерами. Они искали не побега от реальности, а ее иную версию. Корейская игра Work Time Fun (изначально выпущенная как Baito Hell 2000) сделала пародию на бессмысленный труд в реальной жизни: игрокам предлагают закрывать ручки колпачками за виртуальные гроши. Критики называли ее «намеренно скучной». Тем не менее люди играли в нее с одержимостью, что намекает на нечто более глубокое, чем просто развлечение. Концепция «процедурной риторики», предложенная ученым и геймдизайнером Яном Богостом, объяснила, как игры формулируют тезис через свои системы, а не сюжеты. Euro Truck Simulator поощряет аккуратное вождение и своевременную доставку, делая труд приятным. Tiny Bookshop связывает каждую продажу с радостью клиента, акцентируя внимание на том, что коммерция может быть личной и значимой. Это перекликается с тем, что венгерско-американский психолог Михай Чиксентмихайи назвал «потоком» — состоянием, в котором время исчезает, потому что вы идеально балансируете между сосредоточенностью на деятельности и своими навыками. Реальная работа редко вызывает это состояние: обратная связь запаздывает, цели размыты, а сложность возрастает случайным образом. Но игры — это тщательно откалиброванные машины по созданию потока, чтобы удержать вас в идеальной точке, где труд кажется легким и приятным. Теория антрополога Дэвида Грэбера о «бредовой работе» добавляет ко всему этому еще один слой. Он утверждал, что до 40% человек втайне считают свою работу бессмысленной, называя их «галочниками», «подхалимами» и «надсмотрщиками», которые существуют лишь для управления другими менеджерами. Такая работа нарушает фундаментальную человеческую природу — потребность чувствовать себя полезными. Виртуальный труд предлагает противоположное: у каждого посетителя в Coffee Talk есть своя история, каждый урожай в Stardew Valley кого-то кормит, даже в Papers, Please ваши решения определяют жизнь и смерть. Эти игры дают ясную связь между усилием и результатом. Переход от SimCity к Tiny Bookshop отражает смену устремлений. Людей все меньше интересует управление системами и все больше — взаимодействие на человеческом уровне. Эффективность уже так не воодушевляет, многих тянет к смыслу. Миллионы людей добровольно тратят свободное время на виртуальный труд, который имитирует реальную работу, но имеет направленность, цель и видимый результат. Это уже некая форма критики. Эти игры обнажают разрыв между работой, какой она является, и работой, какой она могла бы быть. Они показывают, что проблема в труде, лишенном самостоятельности, смысла и связи. Он должен развивать, а не истощать. В следующий раз, когда кто-то спросит, зачем вы тратите время на виртуальный книжный магазин, скажите, что вы не убегаете от работы, а познаете, какой она могла бы быть. Добровольной. Осмысленной. По-настоящему продуктивной. Люди вынуждены искать это в играх, а не на рабочем месте, — и это проблема сферы труда. По материалам статьи «Tiny Bookshop: why gamers are choosing to spend their free time simulating work – according to philosophy» The Conversation

Неботерапия: как созерцание неба помогает обрести гармонию

Природа нашей планеты — безмолвный и мудрый гигант, хранящий тайны тысячелетий. Горы, вулканы, древние леса — они были свидетелями рождения и упадка цивилизаций, тихими наблюдателями всей человеческой истории. Когда мы, современные люди, погруженные в бесконечный поток дел и тревог, сталкиваемся лицом к лицу с этой грандиозностью, происходит удивительное: мы интуитивно ощущаем себя частью чего-то неизмеримо большего. Наши проблемы, еще вчера казавшиеся всепоглощающими, вдруг отступают, теряя свою власть перед лицом вечного и безграничного. Но что делать, если у нас нет возможности сорваться к океану или в горы? Ответ, как это часто бывает, лежит на поверхности — буквально. Над нами ежесекундно находится самый доступный и могущественный целитель — небо. Сегодня я хочу поговорить о том, что можно условно назвать «неботерапией»: простой, глубокой практике, которая может изменить наше восприятие мира и самих себя. Почему небо? Возвращение к истокам Вспомните детство. Как часто вы лежали на траве, глядя ввысь и мечтая? Вы видели в облаках драконов, корабли или сказочные замки. Это было не просто развлечение — это был акт чистого присутствия «здесь и сейчас», когда ум отключался от суеты и полностью растворялся в моменте. Небо манило нас своей красотой и загадочностью, и мы, не задумываясь, шли на его зов. Это влечение — в нашей крови. Оно воспето в искусстве на протяжении всей истории человечества. Художники, от романтиков до импрессионистов, одержимо пытались запечатлеть мимолетное настроение заката, грозовую мощь или бездонную синеву ясного дня. Небо на их полотнах — не фон, а полноценный персонаж, передающий всю гамму человеческих чувств: от тоски до восторга. В литературе оно часто становится зеркалом души героя. Вспомните культовую сцену из «Войны и мира» Льва Толстого. Раненый Андрей Болконский лежит на Аустерлицком поле и видит над собой «высокое небо, не ясное, но все-таки неизмеримо высокое, с тихо ползущими по нем серыми облаками». В этот момент его честолюбивые мечты о славе, его боль и страх — все меркнет перед этим вечным, спокойным величием. «Как же я не видел прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец», — думает он. Небо становится для него точкой отсчета, символом истинных ценностей, открывающимся за порогом страданий. Но почему сегодня, став взрослыми, мы разучились смотреть вверх? Что мешает нам делать то же самое в городе, по дороге на работу или во время обеденного перерыва? Суета, рутина, бесконечный поток мыслей — наши главные барьеры. Мы разучились видеть то, что всегда доступно, всегда бесплатно и всегда прекрасно. Когда мы поднимаем голову и позволяем себе просто смотреть на небо, мы запускаем несколько мощных психологических процессов. Эффект перспективы Наши проблемы, тревоги и конфликты кажутся нам огромными, когда мы смотрим на них с расстояния нескольких сантиметров — изнутри собственной головы. Но стоит встретиться взглядом с бескрайним пространством, как включается «космический масштаб». Мы осознаем, что являемся частью огромной, работающей по своим законам Вселенной. На фоне этой вечности и грандиозности наши сиюминутные трудности закономерно уменьшаются в размерах. Это не обесценивание наших переживаний, а здоровая коррекция оптики. Проблема не исчезает, но мы начинаем видеть ее в истинном размере, а не в раздутом тревогой виде. Эффект подключения к «Большому Я» Постоянно находясь в замкнутом пространстве своих мыслей и социальных ролей (я — сотрудник, родитель, должник), мы идентифицируем себя с этим ограниченным «Я». Созерцание неба — это акт трансценденции, выхода за пределы собственного эго. Мы ощущаем себя не отдельной песчинкой, а частью целого — природы, планеты, космоса. Это чувство принадлежности к чему-то великому и вечному снимает груз изолированности и одиночества, дарит глубинное, экзистенциальное успокоение. Мы наполняемся могуществом и красотой той системы, частью которой являемся. Эффект осознанности и «мягкого» внимания Небо — идеальный объект для практики осознанности (mindfulness). В отличие от медитации с закрытыми глазами, которая для новичков может быть сложной из-за внутреннего диалога, небо дает внешнюю точку фокусировки. Его созерцание не требует усилий — только открытости. Мы просто позволяем образам, цветам и свету проходить через наше сознание, не анализируя и не оценивая их. Это состояние «мягкого» внимания прекрасно отдыхает от постоянной целенаправленной концентрации, восстанавливает ментальные ресурсы и снижает уровень стресса. Практика неботерапии: как «работать» с небом Теория без практики мертва. Предлагаю рассмотреть несколько простых и интересных форматов «работы» с небом, которые можно легко интегрировать в повседневную жизнь. Ежедневный ритуал с закатом Сделайте наблюдение за закатом своей ежедневной практикой, как чистка зубов или вечерний душ. Не обязательно смотреть на него полчаса. Достаточно 5-10 минут. Выйдите на балкон, откройте окно или просто остановитесь по дороге домой. Наблюдайте, как меняются цвета, как солнце мягко касается горизонта. Не фотографируйте (или сделайте один кадр на память), а просто будьте присутствующим зрителем. Это прекрасный ритуал, чтобы завершить день, мысленно отпустить все произошедшее и настроиться на вечерний отдых. Медитация на облака Найдите время, чтобы лечь или удобно сесть на улице и просто наблюдать за облаками. Это можно делать и из окна офиса. Не стремитесь никуда торопиться. Позвольте своему вниманию мягко скользить по небу. Можно использовать детскую технику: а на что похоже это облако? Но здесь ваша цель — не найти «правильный» ответ, а позволить воображению проснуться и играть. Этот процесс очень хорошо расшатывает привычные, жесткие нейронные связи и стимулирует креативное мышление. Ночная встреча со звездами Выйдите ночью на улицу и найдите участок неба, по возможности, вдали от городской засветки. Посмотрите на звезды. Осознайте, что свет от многих из них шел до вас тысячи, миллионы лет. Вы видите прошлое. Попробуйте ощутить себя жителем планеты Земля, которая вращается в огромном космическом пространстве. Эта практика — мощнейшее лекарство от самопоглощенности и иллюзии собственной важности. Она возвращает настоящее смирение — не как уничижение, а как понимание своего места в грандиозной схеме мироздания. Осознанное прикосновение: полеты Это активная, экстремальная форма неботерапии. Полет на параплане, дельтаплане, прыжок с парашютом — это буквальное прикосновение к небу, погружение в его стихию. Ощущение полета, невесомости, парения в воздушном океане производит революционный эффект. Это мощный символ преодоления земного притяжения не только физического, но и ментального. После такого опыта многие люди ощущают прилив невероятной свободы, ясности и обновления, избавляясь от старых страхов и ограничивающих убеждений. «Небесные» паузы в течение дня Самый простой и доступный способ. Устройте себе 2-3 «небесные» паузы в день. На 1-2 минуты просто остановитесь, оторвитесь от монитора, подойдите к окну и посмотрите вверх. Спросите себя: «Какое небо сегодня?». Оцените его цвет, форму облаков, скорость их движения, почувствуйте свет. Эта микро-практика действует как система перезагрузки для мозга, помогая выйти из автоматического режима и вернуться в текущий момент. Важно подчеркнуть: неботерапия — это не панацея и не замена профессиональной психотерапии в случае серьезных проблем. Это дополнение, прекрасный и мягкий инструмент самопомощи, который делает наши отношения с миром интереснее, глубже и осмысленнее. Небо всегда с нами. Оно не требует специальных навыков, абонемента или денег. Оно просто ждет, когда мы поднимем голову и позволим его безмолвной, величественной красоте сделать свое дело — напомнить нам о том, кто мы есть на самом деле: часть чего-то бесконечно большего, прекрасного и вечного. Давайте не будем забывать смотреть вверх. Возможно, все ответы, которые мы ищем на земле, уже давно написаны на небе!

«Сад чудес» и несостоявшаяся пищевая революция Даниэля Бертло

В начале 1920-х годов на левом берегу Сены, неподалеку от Парижа, на участке земли, зажатом между возвышающейся Парижской обсерваторией и зелеными массивами парка Шале, цвел небольшой лабораторный сад. В отличие от обычного сада с ухоженными растениями и запахом свежевскопанной земли, этот имел индустриальный вид. «Сад чудес», как окрестил его один из журналистов, был заставлен возвышающимися белыми ящиками, снабжаемыми водой из больших стеклянных сосудов. В соседних теплицах находилось не менее необычное оборудование. Но настоящее чудо происходило внутри приземистых лабораторных зданий. В августе 1925 года автор журнала Popular Science Норман К. Макклауд описал, как Даниэль Бертло — отмеченный наградами французский химик и физик — проводил в своем «Саду чудес» революционные эксперименты по созданию «фабричных овощей». Бертло (сын знаменитого французского химика и дипломата XIX века Марселена Бертло) использовал сад для развития новаторских работ своего отца. С 1851 года старший Бертло начал создавать синтетические органические соединения, такие как жиры и сахара (именно он ввел название «триглицерид»), из неорганических соединений — водорода, углерода, кислорода и азота. Это был первый революционный шаг на пути к созданию искусственной пищи. Как писал Макклауд, мужчина получал пищевые продукты искусственным путем, подвергая различные газы воздействию ультрафиолета. Эти эксперименты показали, что с помощью света растительную пищу можно производить из газов воздуха. Но эксперимент Бертло не получил широкого распространения. Спустя столетие большая часть продуктов по-прежнему производится традиционным способом — выращиванием растений. Однако идея производства еды в контролируемых промышленных условиях набирает популярность. Возможно, идея изобретателя все-таки принесла свои плоды — просто не так, как он себе это представлял. Революция в пищевой химии Бертло не смог полностью достичь своей цели и искусственно воспроизвести то, что растения делают естественным путем. Тем не менее его эксперименты, какими бы сенсационными они ни казались сегодня, в 1925 году считались нормальными. А все потому, что открытия его отца произвели революцию в химии и вызвали волну невероятного оптимизма в отношении будущего пищевой промышленности. К 1930-м годам ученые начали синтезировать все: от витаминов до лекарств вроде аспирина и пищевых добавок (искусственных загустителей, эмульгаторов, красителей и ароматизаторов). В 1894 году в интервью журналу McClure’s отец Бертло отметил, что к 2000 году вся пища станет искусственной и люди будут питаться искусственными мясом, мукой и овощами. По мнению ученого, пшеничные и кукурузные поля исчезнут с лица земли, а коров, овец и свиней перестанут разводить, потому что мясо будут производить напрямую из их химических компонентов. Добро пожаловать в «Сад чудес» Целью младшего Бертло было производство «сахара и крахмала без участия живых организмов». Для достижения этого он задумал фабрику с огромными стеклянными резервуарами. Газы закачивались бы в эти емкости, а «с потолка свисали бы лампы, излучающие ультрафиолетовый свет». Мужчина представлял, что, когда химические элементы соединятся, «сквозь стеклянные стенки резервуара мы увидим нечто вроде легкого снегопада, который будет скапливаться на дне резервуаров». Конечными продуктами должны были стать растительные крахмалы и сахара, созданные в результате точного воспроизведения работы природы. К 1925 году ему уже удалось с помощью света и газов (углерода, водорода, кислорода и азота) создать соединение формамид, которое используется в производстве сульфаниламидных препаратов (разновидность синтетических антибиотиков), других лекарств, а также промышленных товаров. Но на этом прогресс в воссоздании фотосинтеза остановился. Бертло скончался в 1927 году — через два года после выхода статьи Макклауда в Popular Science — так и не осуществив свою мечту. Несмотря на смелые прогнозы того времени, производство продуктов питания только из воздуха и света в 1925 году было крайне амбициозной задачей, хотя бы по той причине, что фотосинтез был плохо изучен. Этот термин был введен всего за несколько десятилетий до этого, когда влиятельный американский ботаник Чарльз Барнс выступил за более точное описание внутренних механизмов растения. Хлорофилл открыли в предыдущем веке, но то, что происходит на клеточном уровне в растениях, в основном оставалось на уровне теорий вплоть до 1950-х годов. Бертло, возможно, был прав в своих экспериментах, придав импульс развитию будущей индустрии искусственного питания, но он был далек до копирования природного процесса. Однако недавние открытия, возможно, все же позволили найти обходной путь — в зависимости от того, что вы понимаете под словом «еда». Современный ответ саду Бертло От вертикальных ферм и гидропоники до генетически модифицированных культур — с 1960-х годов коммерческое сельское хозяйство было сосредоточено на получении большей урожайности с использованием меньшего количества ресурсов, включая землю, воду и питательные вещества. Начало этому положил лауреат Нобелевской премии мира американский биолог Норман Борлоуг. Он способствовал «зеленой революции», выведя методом селекции низкорослый и высокозернистый сорт пшеницы. Теоретически пределом этой «революции» стало бы полное освобождение производства продовольствия от традиционного сельского хозяйства, исключая все ресурсы, кроме воздуха и света, как и задумывал Бертло. В прошлом столетии люди постепенно приблизились к созданию еды буквально из ничего, добившись прогресса в расшифровке сложных биохимических процессов, связанных с физиологией растений. Но со времен экспериментов Бертло стало понятно, что фотосинтез нелегко воспроизвести в промышленных масштабах. Однако компании все же пытаются. В апреле 2024 года Solar Foods открыла завод в финском городе Вантаа. Это современное предприятие, где работники контролируют большие резервуары, заполненные атмосферными газами. Внутри этих емкостей вода превращается в богатую белком жидкую субстанцию. После обезвоживания она становится золотистым порошком, насыщенным белком и другими питательными веществами, готовым к превращению в пасту, мороженое и протеиновые батончики. Солеин (solein) напоминает то, к чему стремился Бертло, как и сам завод, который, согласно корпоративному пресс-релизу 2025 года, использует атмосферные газы, чтобы сделать возможным «производство продуктов питания в любой точке мира, поскольку оно не зависит от погоды, климатических условий или использования земли». Но на этом сходство с видением французского ученого заканчивается. Solar Foods действительно не требует для производства пищи земли или растений, но их технология основана на живом организме. Используя одну из форм ферментации, она полагается на микроб, который «переваривает» воздух и воду, чтобы произвести белок. Американская компания Kiverdi использует схожий процесс микробной ферментации, изначально разработанный NASA еще в 1960-х годах для дальних космических полетов. Австрийская компания Arkeon Technologies разработала собственную технологию ферментации для производства пищи из углекислого газа без необходимости использования земли или других питательных веществ. Кажется, микробная ферментация открывает многообещающую новую главу в создании синтетических продуктов, но не ждите, что помидоры или кукуруза в ближайшее время начнут появляться из воздуха — это не искусственный фотосинтез. Понимание фотосинтеза столетие назад было примитивным, но Бертло во многом опередил свое время — его видение оказалось удивительно пророческим. Хотя люди до сих пор не поняли, как химически воспроизвести фотосинтез, стоит признать некоторые успехи, сделанные только за последнее десятилетие. Упомянутые компании могут помочь удалить избыток углекислого газа из атмосферы, одновременно предлагая решения для будущих продовольственных кризисов. А могут и не помочь. Это покажет только следующее столетие. По материалам статьи «100 years ago, scientists thought we’d be eating food made from air» Popular Science

Как развивался киномюзикл?

Многие из нас хотя бы раз смотрели киномюзиклы — будь то классические ленты прошлого века или современные хиты вроде «Ла-Ла Ленда». Яркие песни, зрелищные танцы и динамичный сюжет делают их особым видом кино, который способен одинаково увлечь и подростка, и взрослого зрителя. Золотой век мюзиклов: 1930-е — начало 1950-х Мюзикл как жанр возник не в кино, а на театральной сцене. Музыкальное сопровождение присутствовало в театральных постановках с древности, но в современной форме — как легкое развлекательное представление с большим количеством костюмов, красочными декорациями, драматическим сюжетом, раскрытым через песни, и доступной для широкой аудитории музыкой — мюзикл оформился в XIX веке. Основателями жанра в США считаются Гилберт и Салливан, чьи произведения назывались «комическими операми». Наибольшую известность получили «Корабль Ее Величества „Пинафор“», «Пираты Пензанса» и «Микадо». Эти постановки отличались простыми сюжетами, которые были понятны зрителям, их излагали в чередовании диалогов и песен. Постановки занимали промежуточное место между классической оперой и более легкими формами вроде водевиля или бурлеска, благодаря чему становились популярным семейным развлечением. Именно этот стиль лег в основу будущего мюзикла, а подражания Гилберту и Салливану особенно активно развивались на Бродвее, который постепенно превратился из центра драматического театра в основную площадку музыкальных постановок. Перенос мюзикла на экран стал возможен с появлением звукового кино. В 1927 году вышел первый в истории звуковой и одновременно музыкальный фильм — «Певец джаза». Он открыл новую эру в Голливуде, вызвав настоящий бум интереса к жанру. На раннем этапе кинематографические мюзиклы выполняли утилитарную функцию: зрителей приучали к новой форме кино, которое перестало быть немым. Поскольку аудитории были знакомы с театральными мюзиклами, водевилями и даже радиошоу, музыкальные фильмы выглядели понятным и привычным переходом. Первые экранизации сильно напоминали театральные постановки, снятые на пленку, чему способствовали и технические ограничения звукозаписи. Актеры вынуждены были оставаться близко к спрятанным микрофонам, что лишало сцены подвижности и динамики. Расцвет мюзиклов в кино совпал с формированием системы кинозвезд. Студии начали активно продвигать фильмы через личности актеров, за которыми закреплялись определенные амплуа. Звезды мюзиклов в этот период становились символами Голливуда и вытесняли знаменитостей немого кино. Данный процесс ярко отражен в фильме «Артист». Настоящий пик популярности пришелся на 1940-е годы. Во время Второй мировой войны музыкальные картины выполняли роль эмоциональной разрядки для публики, уставшей от новостей с фронта. В 1945 году шесть из десяти наиболее кассовых фильмов года оказались мюзиклами. К числу выдающихся примеров относятся «42-я улица» — фильм о театральной труппе, готовящей бродвейское шоу в кратчайшие сроки. Здесь хореограф Басби Беркли ввел новаторские приемы, превратив танцевальные сцены в самостоятельный выразительный элемент киноязыка: камеры двигались синхронно с танцорами, создавая эффект масштабного зрелища. Другой ключевой фильм — «Волшебник страны Оз», одна из первых крупных цветных картин, ставшая классикой мирового кинематографа. Музыкальные сцены в ней придали дополнительную глубину и зрелищность постановке. Популярность мюзиклов в США оказала влияние и на кинопроизводство в СССР. Советские фильмы долго уступали по зрительской привлекательности американским и немецким лентам, и при Сталине была поставлена задача повысить интерес публики к отечественному кино. Мюзиклы оказались удобным инструментом: они сочетали развлекательность с возможностью идеологической подачи. Первым значимым советским музыкальным фильмом стали «Веселые ребята» (1934) режиссера Григория Александрова с Леонидом Утесовым и Любовью Орловой. Александров специально изучал опыт Голливуда вместе с Сергеем Эйзенштейном. Орлова, ставшая женой режиссера, стала лицом жанра, сыграв и в других картинах — «Цирк» и «Волга-Волга». Также Иван Пырьев снимал музыкальные фильмы о колхозной жизни, например, «Трактористы», «Кубанские казаки». Здесь хореографические сцены и песни были напрямую связаны с трудовой тематикой. 1950-е — начало 1960-х: застой В 1950-е годы в Голливуде возник серьезный конкурент — телевидение. Долгое время американская киноиндустрия находилась под контролем нескольких крупных студий, которые определяли репертуар и формировали зрительский выбор. В этой системе мюзиклы почти всегда становились коммерчески успешными проектами, гарантированно привлекавшими аудиторию. Однако с распространением телевидения ситуация изменилась: новые развлекательные программы, шоу и сериалы предоставили зрителям альтернативу, и посещаемость кинотеатров заметно снизилась. К концу 1950-х и в 1960-е годы мюзиклы в кино начали переживать застой. Студии продолжали выпускать музыкальные картины, но подход становился осторожнее: расходы урезали, рискованные проекты запускали все реже. Если в золотую эпоху на экранах в равной мере появлялись как оригинальные музыкальные фильмы, так и экранизации бродвейских постановок, то теперь Голливуд все чаще опирался на уже проверенные сценические хиты. «Звуки музыки», «Моя прекрасная леди», «Смешная девчонка», «Вестсайдская история» — все они изначально добились успеха на Бродвее, а затем были адаптированы для экрана. Упадок жанра был связан не только с конкуренцией телевидения. Менялась сама культурная атмосфера. Голливуд все чаще обращался к более мрачным и реалистичным темам, отражавшим социальные и политические изменения. Новые поколения зрителей требовали иной эстетики, и мюзиклы стали воспринимать как пережиток прошлого, когда кино ассоциировалось с магией, эскапизмом и яркими фантазиями. Тем не менее отдельные фильмы этого периода стали знаковыми. «Вестсайдская история» предложила современную интерпретацию сюжета «Ромео и Джульетты», перенеся его в Нью-Йорк XX века и дополнив социальным контекстом. «Смешная девчонка» стала яркой экранизацией бродвейского мюзикла о жизни актрисы Фанни Брайс, где главную роль исполнила Барбра Стрейзанд. Эти картины подтвердили: несмотря на спад массовой популярности, жанр сохранял художественное значение и продолжал оказывать влияние на киноискусство. 1970-е: эксперименты В 1970-е годы, а также в последующие десятилетия, количество мюзиклов в кино резко сократилось. Если в золотую эпоху на экраны ежегодно выходило более шестидесяти музыкальных фильмов, то теперь число новых проектов уменьшилось примерно до десяти в год, причем значимых среди них было немного. Однако именно в это время жанр начал использоваться как площадка для художественных экспериментов. На первый план вышли новые формы — в частности, рок-оперы, которые сочетали музыку популярных групп, необычную визуальную эстетику и стремление к пересмотру традиционных сюжетов. Одним из примеров стала экранизация альбома группы The Who «Tommy» 1975 года, снятая Кеном Расселом. Фильм отличался психоделической атмосферой, экспериментальными визуальными решениями, яркими костюмами и постановкой, в которой участвовали звезды популярной музыки, включая Элтона Джона. В том же десятилетии появился «Иисус Христос — суперзвезда» — экранизация одноименного мюзикла Эндрю Ллойда Уэббера, предлагающая библейский сюжет в форме рок-оперы. Жанр в этот период продолжал отдаляться от традиционных представлений. Так, фильм «Бриолин» с Джоном Траволтой и Оливией Ньютон-Джон стал не только музыкальной историей о школьной жизни 1950-х, но и своеобразным комментарием о противоречивой культуре той эпохи. Под видом легкого развлечения картина затрагивала темы подростковой беременности, курения и девиантного поведения, что делало ее более многослойной, чем классические мюзиклы прошлого. Среди наиболее необычных проектов выделяется «Bugsy Malone» Алана Паркера — мюзикл о гангстерах 1930-х годов, где все роли исполняли дети. Это решение превращало картину в уникальный феномен кинематографа, одновременно сохранявший элементы классического жанра и радикально обновлявший его форму. 2000-е — 2010-е: возвращение на экран Если в 1980–1990-е годы жанр почти исчез с больших экранов, то с 2000-х годов он вновь стал заметным явлением. Одним из переломных моментов стал фильм «Мулен Руж!» База Лурмана (2001), который соединил яркую визуальную эстетику, постмодернистскую игру с жанром и современную популярную музыку. Вскоре последовали и другие успешные проекты. «Чикаго» (2002) в постановке Роба Маршалла продемонстрировал, что бродвейский материал можно адаптировать для кино с сохранением зрелищности и драматической глубины. Фильм получил «Оскар» за лучший фильм года и открыл новый этап в истории жанра. Вслед за ним вышли «Призрак оперы» (2004), «Dreamgirls» (2006), «Отверженные» (2012) — все они основывались на известных театральных мюзиклах и собирали значительные кассовые сборы. Параллельно развивались и оригинальные кинопроекты. «Ла-Ла Ленд» (2016) режиссера Дэмьена Шазелла стал современным признанием в любви к классическим голливудским мюзиклам, но при этом осмыслял судьбу творческого человека в условиях XXI века. Картина получила мировое признание, несколько «Оскаров» и вновь подтвердила: музыкальное кино способно находить отклик у широкой аудитории. С начала XXI века мюзиклы стали активно осваивать телевизионный и стриминговый формат. Первым массовым успехом можно считать феномен «High School Musical» (2006), изначально снятый для канала Disney. Фильм превратился в серию, а его песни заняли верхние строчки музыкальных чартов, доказав, что формат мюзикла может быть востребован не только на сцене и в кинотеатрах, но и в телевизионной среде. Настоящим культурным событием стал сериал «Glee» (2009–2015), в котором каждая серия строилась вокруг музыкальных номеров. Он соединял драму подростковой жизни с динамичными каверами на известные хиты, завоевав широкую аудиторию и породив целую волну подражаний. В дальнейшем жанр прочно закрепился в сериальной культуре. Появились такие проекты, как «Smash» (2012), рассказывающий о закулисной жизни бродвейской постановки, или сатирический «Crazy Ex-Girlfriend» (2015–2019), использовавший музыкальные номера как способ иронического комментария к происходящему. С ростом стриминговых платформ Netflix, Disney+ и других мюзиклы получили новые возможности: они легко находили зрителя и предлагали ему разнообразные форматы — от камерных проектов до масштабных постановок. В XXI веке мюзиклы перестали ассоциироваться исключительно с кинотеатром или театральной сценой. Благодаря сериалам и стримингам жанр стал частью повседневного культурного опыта, расширив свою аудиторию и доказав, что музыкальное повествование способно успешно существовать в разных медиаформах.