Амансио Ортега бросил школу в 12 лет, но это не помешало ему создать международную сеть магазинов одежды и войти в список Forbes В вещах Zara ходят королевы и студентки, кинозвёзды и клерки. Тёмные бумажные пакеты из этих магазинов можно встретить на улицах городов по всему миру. Группа Inditex, в которую помимо Zara также входят бренды Pull&Bear, Bershka, Stradivarius и другие, является одним из крупнейших игроков на международном рынке одежды. Она позволяет миллионам покупателей носить недорогую одежду модных фасонов. Большинство из них не знает, что всё это создал предприниматель Амансио Ортега, который вместе со своей семьёй превратил небольшую швейную мастерскую в международную корпорацию. Трудное детство «Я помню, как однажды днём после школы я пошёл с матерью за едой. Я был совсем маленьким, и она встречала меня у школы. Поэтому очень часто я вместе с ней ходил за покупками. Магазин, в который мы пришли, был одним из тех больших продовольственных магазинов с таким высоким прилавком, настолько высоким, что на самом деле я не видел, кто разговаривал с матерью, но слышал мужской голос, который произнёс то, что я пронёс в себе сквозь время и никогда не забываю: „Джозефа, мне очень жаль, но я больше не могу продавать тебе товары в долг“. Я был в шоке. Мне было всего 12». В тот день сын испанского железнодорожника Амансио Ортега решил, что такой случай с его матерью больше не повторится. Он бросил школу и устроился на работу ассистентом по продажам в магазин-ателье в городке Ла-Корунья. Покупатели сразу заметили старательного мальчика, и дела его семьи пошли в гору. В 17 лет Амансио оставил свою первую компанию и был принят ассистентом в La Maja. В компании было несколько отделений, в которых уже работали его старшие брат и сестра Антонио и Пепита. Амансио быстро повысили до менеджера, и его место заняла 16-летняя девушка по имени Розалиа Мера Гойенчеа, на которой он женился два года спустя. Владельцы La Maja обращали внимание на предложения, вносимые юным Ортегой. Одним из них была идея — делать одежду, используя фабричную ткань и труд жены его брата Антонио — портнихи. Через некоторое время Ортега уволился, чтобы сконцентрироваться на швейном бизнесе. «Я решил последовать порыву и основал компанию GOA со своим братом Антонио, — рассказывал Амансио. — Мы открыли счёт на 2 500 песет (меньше 20 евро сегодня). Моя сводная сестра, умевшая шить, и моя первая жена, Розалия, делали знаменитые стёганые халаты, очень модные в то время». Тогда, в 1963 году, семейный бизнес представлял собой небольшую мастерскую. Потом Амансио занялся выкупом и последующим экспортом одежды других испанских производителей. Через десять лет у него появилась идея выйти на розничный рынок — в 1975 году он открыл первый магазин Zara в родной Ла-Корунье. Международная сеть В 1979 году Амансио объединил все свои компании под флагом Inditex. В 80-х он заполонил своими магазинами все уголки Испании, и ещё до конца десятилетия его охватила отважная и безрассудная идея — завоевать модные столицы мира, открыться в Париже и пересечь Атлантику, чтобы покорить Нью-Йорк. «Когда я прибыл в Париж в 1990 году, вскоре после открытия нашего первого магазина, рядом с Place de l’Opéra, я стремительно бросился туда, чтобы увидеть всё своими глазами, — рассказывал Ортега. — Когда я попытался войти в тот первый магазин во французской столице, я не смог пробиться сквозь очередь людей, толпящихся даже на улице. Я стоял там, в дверном проходе, рыдая, как ребёнок. Я не мог сдержать чувств». Компания с самого начала сделала ставку на быструю моду и повторение моделей известных дизайнеров в более доступных материалах. В офисе Inditex был специальный отдел, сотрудники которого изучали модные журналы, а также препарировали платья из последних коллекций, чтобы заимствовать их крой для своих моделей. Зная, что единственный бренд не удовлетворит всех покупателей, Амансио решил не останавливаться на Zara, потребительской аудиторией которой были женщины среднего класса и которая приносила 78 процентов дохода. В 1991-м он создал Pull&Bear, который представлял повседневную одежду для молодёжи. Также он купил долю в Massimo Dutti, который нацелен на клиентов обоих полов с уровнем доходов выше среднего, и за пять лет он полностью завладел брендом. В 1998 году, поняв, что нужно охватить ещё и потребности тусующихся по дискотекам тинейджеров, он создал Bershka — для девушек, которые не хотят одеваться, как их матери или старшие сёстры, и в следующем году купил Stradivarius, чтобы дополнить Bershka, таким образом получив контроль над двумя главными брендами на подростковом рынке. В 2000-е годы у группы также появился бренд аксессуаров Uterqüe. Бизнес-модель Первый шаг в процессе создания новой коллекции — определение трендов. Сотрудники компании путешествуют по всему миру, смотрят, что носят люди и как одеты покупатели на улице. Их наблюдения могут превратиться в эскизы, которые потом показывают на внутренних собраниях. Дизайнеры смотрят на доминирующие цвета и материалы, а затем подробно изучают конкретные элементы. Кроме того, они черпают информацию из модных журналов, просмотров коллекций на подиумах, ТВ-шоу или нарядов звёзд с красных ковровых дорожек и так далее. Магазины марки также сообщают о том, что сейчас пользуется спросом. Со всей этой информацией на руках дизайнеры создают прототипы линий (более 22 тысяч вещей в год). Прототипы тестируют на реальных людях и манекенах. Вещи, прошедшие тест, отдаются снова в руки модельеров-художников, которые создают выкройки. Фрагменты выкройки размещают на ткани подобно пазлу, стремясь найти наиболее выгодный вариант использования материала. Когда маркетинг даёт финальное одобрение на производство вещи, засылаются запросы на разные фабрики, которые предлагают свои расценки и сроки на выполнение конкретной работы. Тот, кто предлагает наиболее близкий к идеальному вариант, получает работу. Inditex обычно производит 25 % своей коллекции до начала сезона. Это снижает затраты на склады и позволяет избежать риска не удовлетворить требованиям покупателей. «У нас есть возможность полностью отказаться от какой-то линии, если она не продаётся, мы можем наполнить коллекции новыми цветами и создать новый стиль всего за несколько дней», — говорил Ортега. Обычные продавцы в начале сезона выставляют высокие цены, а затем несколько месяцев снижают маржу, чтобы сбыть товар. Потребитель знает, что в конце сезона он или она смогут купить вещи по более низким ценам. Компания Ортеги обновляет свою линейку в магазинах по всему миру каждую неделю или дважды в неделю в европейских магазинах. Клиенты знают, что они всегда найдут в магазине новые товары, но они знают также, что определённо не найдут в магазине того, что примеряли там семь дней назад. Благодаря этому клиенты посещают магазины Inditex около 17 раз в год вместо средних 3,5 раза в других магазинах одежды. Менеджер магазина полностью контролирует свою территорию, большую или маленькую, со штатом от десяти до 120 человек. Многие менеджеры действуют как CEO, и их зарплаты доходят до 240 тысяч евро в год. Это те люди, которые делают заказы в каталоге и информируют головной офис о том, что работает, а что нет. Сейчас число магазинов Inditex, где соблюдаются эти правила, перевалило за 6 600. В 2001 году компания разместила свои акции на бирже, но за Амансио остался контрольный пакет. Он находится на четвёртой строчке списка миллиардеров Forbes с состоянием в 71,5 миллиарда долларов. Основатель компании не любит публичности и старается не попадать в объективы фотокамер. При этом сотрудники говорят, что огромное богатство никак не сказалось на характере Амансио. «Он не позволил ничему изменить себя, — говорит менеджер его первого магазина в Мадриде Елена Перес. — Компания всё растёт и растёт, но он носит те же ботинки, рубашки и брюки. Я знаю, что он хотел бы чаще носить вещи Zara, но иногда его ужасно раздражает наш мужской отдел, потому что у них нет штанов его размера».
Читайте также
Лечение выгорания по-викториански: Франция, солнце и праздность
Выгорание кажется сугубо современным понятием, порожденным эпохой глобальных цифровых коммуникаций и долгих часов в офисе. Однако представление о выгорании существовало и в викторианскую эпоху. Тогда это явление называли переутомлением (от работы). «Евангелие труда» Викторианский врач Чарльз Генри Феликс Раут опубликовал работу «О переутомлении и преждевременном умственном упадке: методы лечения», выдержавшую четыре издания в период с 1873 по 1888 год. Язык того времени отличается от современного, но суть проблемы остается прежней. Переутомление было новым явлением в эпоху империи и индустриализации: появление железных дорог и телеграфа обеспечило стремительную глобальную связь и привело к постоянному ускорению темпа жизни. Викторианцы, несомненно, были последователями того, что британский философ Томас Карлейль назвал «Евангелием труда». В то же время люди осознавали, какие проблемы со здоровьем может повлечь за собой преданность этой новой «религии». В Америке невролог Джордж Берд ввел понятие неврастении — состояния, связанного с нервным перенапряжением. Но в Британии переутомление воспринималось как нечто сугубо мужское и даже служило предметом гордости. Как и сегодня с представлениями о выгорании руководителей и должностных лиц, переутомление прочно связывали с умственной деятельностью и образованными классами. Тем самым перегруженные работой низшие сословия оставались вне поля зрения. Особое беспокойство вызывало состояние врачей. Раут приводил в пример случай доктора Голдинга Берда — успешного медика, который советовал ему сбавить темп в работе. Он рекомендовал Рауту ежегодно брать шестинедельный отпуск: «Иначе в моем возрасте вы окажетесь преуспевающим практиком, но умирающим стариком». Ирония в том, что сам Берд продолжал работать и умер в возрасте 39 лет. Оздоровительные поездки Тем, кто страдал от переутомления и других недугов, главным предписанием (особенно для представителей образованных классов) была поездка на оздоровительный курорт, предпочтительно в Европе. В 1870 году шотландский издатель Уильям Чемберс напечатал книгу «Зимовка в Ментоне», в котором рассказал о собственном упадке здоровья из-за чрезмерной нагрузки на посту лорда-мэра Эдинбурга и последующем выздоровлении. Он с изумлением описал красоту пейзажа этого уголка Французской Ривьеры, лазурное небо и мягкий климат и призвал современников переосмыслить свой образ жизни. Многие преждевременно уходили в могилу, «пав жертвой в лихорадочной и, можно даже сказать, безумной битве за существование. Слишком долго и усердно держались они своих профессиональных занятий». Ментона стал излюбленным местом, где британцы восстанавливали силы после переутомления и других форм упадка здоровья. Во многом это произошло благодаря публикации доктором Джеймсом Генри Беннетом ряда работ, в том числе «Ментона и Ривьера как зимний климат» (1861) и многочисленных изданий «Зима и весна на берегах Средиземного моря» (1865–1875). Последняя книга служила путеводителем по оздоровительным курортам Средиземноморья, но в итоге автор пришел к выводу, что именно Ментона предлагает наилучший климат и условия для выздоровления. Причину необычайного влияния работ Беннета можно найти в истории его собственного исцеления, которая предваряла все его книги: «Двадцать пять лет, посвященных напряженной профессиональной деятельности и изматывающим заботам, неизбежным для работающего на износ лондонского врача, подорвали мои жизненные силы. В 1859 году я заболел туберкулезом и тщетно пытался остановить развитие болезни». Полагая, что умирает, Беннет отправился на Ривьеру. Но, оказавшись под «благодатным небом» Ментоны и «освободившись от трудов и тревог прежней жизни», он, к своему великому удивлению, обнаружил, что здоровье его улучшается. Он решил проводить там каждую зиму и открыл врачебную практику. В результате город стал крупным оздоровительным курортом с собственным английским кварталом. Революция в медицинской климатологии Беннет был ведущей фигурой в развитии так называемой «медицинской климатологии». В основе лежало убеждение, что многие болезни, включая туберкулез, можно вылечить или хотя бы остановить, приехав на курорт с подходящим климатом. Отчасти это было ответом на удушающий смог промышленных городов. «Болезни грудной клетки» протекали легче среди чистого воздуха и голубого неба Ривьеры в зимнее время. Метод лечения, предложенный Беннетом, считался тогда почти революционным. Людям следовало покинуть свои жаркие тесные комнаты больных и выходить на прогулки на природу, впитывая солнечные лучи и чистый воздух, наслаждаясь окружающими красотами. Никаких лекарств не требовалось. То же предписание давалось пожилым и немощным. Их можно было вывозить каждый день в новое, укрытое от ветра солнечное место: «Так дальность наблюдения увеличивается без усталости, великолепные пейзажи этих мест открываются взору во всех своих бесконечно меняющихся обликах, а ум освежается переменами». Это вдохновляющее видение того, что сегодня возможно в сфере ухода за пожилыми. Тем, кто страдал от переутомления, Беннет рекомендовал провести на курорте по меньшей мере три полных зимы. Это решительно отличалось от кратких визитов на воды в XVIII веке или современных коротких оздоровительных поездок. Он предлагал концепцию «законного безделья», при которой трудолюбивый профессионал мог вести «тихую, созерцательную жизнь», греясь на солнце, «словно больная ящерица на стене». В Ментону королева Виктория привозила своего сына Леопольда, страдавшего гемофилией. Кроме того, на курорт стекались писатели и художники — от Роберта Льюиса Стивенсона и Обри Бердслей до Кэтрин Мэнсфилд. Они оставили удивительные свидетельства о радостях и тяготах своего пребывания в «медицинском изгнании». В случаях переутомления и при других недугах время играло ключевую роль: на смену городской суете, тревогам и вечной спешке викторианской эпохи приходило время, словно растянутое и неспешное, когда больные могли позволить себе расслабиться и предаться состоянию «законного безделья» в окружении целительных сил природы. По материалам статьи «Victorians called burnout ‘overwork’ – and they cured it by holidaying in France» The Conversation
Почему импрессионисты любили писать сады
Георгины устремляют свои яркие соцветия в небо, штокрозы обрамляют фигуру играющего ребенка, крестьяне ухаживают за капустой, а кувшинки усеивают гладь пруда. «Сад импрессионистов» запечатлевает все эти мгновения и не только их. Но почему Моне, Ренуара, Моризо, Писсарро и их коллег так влекло к садам? На этот вопрос попыталась ответить профессор Университета Глазго и специалист по истории западного искусства Клэр Уиллсдон. Одна из причин кроется в повсеместном распространении садов и богатстве чувственных впечатлений, которые они дарили во второй половине XIX века, когда и зародился импрессионизм. Социальные перемены, сделавшие сады для отдыха доступными всем (а не только королям и аристократам), совпали с «великим садоводческим движением» — появлением новых и экзотических растений, деревьев и цветов, ставшим результатом имперской экспансии, международной торговли и технологического прогресса. «Ящики Уорда», названные в честь их британского изобретателя, ботаника Натаниэля Уорда, облегчили перевозку живых растений по всему миру. Конструкции из стекла и железа дали толчок строительству оранжерей, где экзотические и теплолюбивые растения могли пережить зиму. Новое понимание гибридизации, подкрепленное открытиями Чарльза Дарвина, позволило выращивать более крупные, ароматные и эффектные цветы, а также способствовало коммерческому овощеводству. Сады стали занимать центральное место в той современной жизни, к которой стремились импрессионисты, — они идеально отвечали их страстному желанию запечатлеть ощущения настоящего момента с помощью яркой палитры и спонтанной техники. «Зеленые легкие» В Париже новые парки, появившиеся при Наполеоне III с 1850-х годов, играли важнейшую роль в обеспечении санитарного благополучия города: в рамках борьбы Франции с холерой они служили «зелеными легкими» над землей и дополняли новые канализационные артерии, находящиеся под землей. Городские деревья и пышные цветочные клумбы были, безусловно, притягательны. По словам Уиллсдон, реакция импрессионистов на них была крайне избирательной: они частично принимали новшества, но старое им было милее. В 1863 году Мане, словно бросая вызов канонам, выбрал для изображения современной жизни старый парк — сад Тюильри. На картине «Музыка в Тюильри» фигуры модно одетых людей, слушающих невидимый зрителю оркестр, растворяются в гуще деревьев, больше напоминающих лес, чем ухоженное городское пространство. А Ренуар уже в старости вспоминал, как до появления современных бульваров, ухоженных скверов и парков в английском стиле «за каждым домом… был сад… Многие еще знали, какое это удовольствие — есть свежесрезанный салат». У Ренуара, которого в детстве выселили из дома ради строительства «нового Парижа», были причины для сожалений. В 1867 году он изобразил на переднем плане своей картины «Елисейские Поля во время Парижской ярмарки» еще не зацветшую клумбу. Знаменитая система клумбового цветоводства, внедренная префектом Наполеона бароном Османом ради обеспечения непрерывного цветения, дала здесь досадный сбой. В 1875 году Ренуар сделал старый, заросший сад на Монмартре — полный «маков, вьюнков и маргариток» — местом действия картины «Женщина с зонтиком в саду»: природа здесь словно вернулась к своему первозданному, дикому состоянию. Как отметила Уиллсдон, Моне также сторонился новой широкой аллеи, проложенной через парк Монсо: «Он предпочитал запечатлевать игру света и тени на фигурах людей, беседующих под высокими деревьями в укромном уголке бывшего аристократического сада, изъятого Османом для общественного пользования и спекулятивной застройки». А вот в своих частных садах в Аржантёе в 1870-х годах Моне отчасти перенял принципы садоводства Османа, разбивая декоративные клумбы и экспериментируя с новыми сортами цветов. Но даже на картине 1873 года «Сад художника в Аржантёе» диковинные гигантские георгины захватили пространство полотна, словно пестрое, живое и бурлящее течение. Частный сад Сад импрессионистов был одновременно и мастерской под открытым небом, и художественным мотивом. В подобных картинах зрителя поражает то, что сегодня искусствоведы называют средой эмоциональной привязанности — местом, наполненным личным глубоким смыслом, потому что его создавал сам художник. Моне часто вписывал жену и маленького сына в пространство сада в Аржантёе. Эти картины излучают семейную гордость и даже надежду на национальное возрождение. После ужасов Франко-прусской войны и Парижской коммуны 1870-1871 годов, когда Моне и Писсарро вместе со своими семьями нашли убежище в Лондоне, возделывание сада обрело символический смысл. Это было прославлением французской земли после потери Эльзаса-Лотарингии. Многочисленные изображения огородов близ дома в Писсарро в Понтуазе воплощали его утопическое социалистическое видение будущего, основанное на земледельческом труде. Подобным образом и на полотнах Моризо, написанных легкими, воздушными мазками, сливаются воедино ее маленький ребенок и окультуренная природа. Эти образы говорят о том, что при всей своей приверженности современности, импрессионисты разделяли ностальгию по сельской жизни, возникшую на фоне урбанизации и индустриализации. В сельском Ветёе, где Моне жил с 1879 по 1881 год, он почти одержимо высаживал подсолнухи в своем саду, расположенном на крутом склоне с видом на Сену. Их золотисто-желтое цветение в конце лета кажется почти элегическими после трагической смерти жены художника, Камиллы, в 1879 году. Самым грандиозным творением Моне стал сад в Живерни, служивший практически единственным источником вдохновения для его картин в последние тридцать лет жизни. Выведенные им новые гибридные кувшинки воплощали собой передовые достижения садоводства. «Однако созданная серия полотен, запечатлевших пруд в бесконечной смене света и атмосферы, выстраивает глубоко поэтическое видение природы как живой гармонии, — прокомментировала Уиллсдон. — Привычные пространственные ориентиры исчезают, оставляя лишь воду, цветы и отраженное небо, — сад обретает космическое измерение». Профессор также подчеркнула закономерность выбора этого мотива для панно, которые он подарил парижскому музею Оранжери после окончания Первой мировой войны: «Кувшинки раскрываются навстречу свету, побеждая тьму». Хотя цикл «Кувшинок» в Оранжери часто называют предтечей абстракции, в нем раскрывается высшая логика сада как пространства, формирующего глубокую эмоциональную связь: полотна окружают зрителя, физически помещая его в идеальный мир импрессионистского сада. По материалам статьи «Why impressionists loved to paint gardens» The Conversation
© 2015 — 2024 stakanchik.media
Использование материалов сайта разрешено только с предварительного письменного согласия правообладателей. Права на картинки и тексты принадлежат авторам. Сайт может содержать контент, не предназначенный для лиц младше 16 лет.
