Как развить привычку читать больше

Проблема чтения существует уже давно — мы вроде как любим и хотим читать, но всегда найдётся тысяча и одна причина: то мы перегружены работой, то зависаем в Интернете, то отдаём предпочтение сериалам… В итоге времени и сил на чтение у нас вовсе не остаётся. «Я люблю книги, но замечаю за собой, что периодически теряю интерес к чтению» — знакомая ситуация? Но как только мы «восстанавливаемся», уже невозможно оторваться, правда? Ведь главное — начать. Как можно наладить отношения с книгами и читать как можно больше? Мы поделимся с вами некоторыми советами. 1. Правильно выбирайте литературу. Это не значит, что надо из кожи вон лезть ради русской литературы только потому, что она считается классикой, а классику обязаны читать все. Делайте выбор в пользу тех жанров и тем, которые интересны прежде всего вам. Читать нужно в удовольствие, а не ради галочки. Прислушивайтесь к своим предпочтениям и желаниям. Никогда не задерживайте своё внимание на не интересующей вас литературе. Если после нескольких страниц вы понимаете, что книга бесполезна или вы не помните, о чём читали минуту назад, бросайте это занятие. 2. Всегда носите с собой книгу. Хотя многие скажут, что лучшее время для чтения — перед сном, правда заключается в том, что оставаться наедине с книгой лучше в любое свободное время дня. В любой неожиданный момент у вас может появиться лишняя минутка: в общественном транспорте, в очереди у кабинета врача, в обеденный перерыв, во время скучной лекции… Так почему бы не посвятить эту минутку книге? Для таких случаев идеальным вариантом будет книга на электронном носителе. И, кстати говоря, в крайнем случае не отметайте вариант с аудиокнигой, ведь её можно «читать» где угодно, хоть во время пробежки. 3. Сделайте чтение книг привычкой всей семьи. Это не тяжело и не больно. Выключение телевизора всего на полчаса явно не повредит, а изменение культурного досуга семьи желательно. Помните, что, если дети видят, как вы поглощены чтением книги, они, скорее всего, поймут, что это занятие поинтереснее видеоигр и даже полезнее домашнего задания. 4. Рассуждайте о прочитанном. Осознанное чтение улучшает его качество. Лучше глубоко поразмышлять над одной книгой, чем бегло прочитать десять романов. Кроме того, всегда любопытно обсуждать книги с другими людьми. Такие беседы помогут увидеть сильные и слабые стороны прочитанных произведений. Кстати, не стесняйтесь перечитывать книги, которые вам понравились. Если вы не читали продолжительное время, совсем не плохо вернуться к книгам, которые вам запомнились ранее. 5. Никогда не чувствуйте себя обязанными. Бывает, что люди испытывают определённое социальное давление. Типа «в глазах других я менее умный, раз так мало читаю». Тем не менее, результат чтения путем насилия над собой часто является контрпродуктивным. Не ставьте целей а-ля «нужно каждую неделю читать по одной книге». Это только запугивает, а не мотивирует продолжать начатое. Просто читайте в своём собственном темпе и режиме. Через некоторое время вы будете читать гораздо больше — это произойдёт само собой. Автор: Юлия Стржельбицкая

Разгадка тайны синдрома «смерти во сне»

В декабре 1981 года Центрами по контролю заболеваний (Centers for Disease Control; впоследствии в их название было добавлено «и профилактике») был опубликован доклад, где подробно описывались случаи внезапных и неожиданных смертей во сне, преимущественно среди молодых мужчин, беженцев из Юго-Восточной Азии в Соединённые Штаты. Тридцать три умерших были из Лаоса, четыре — из Вьетнама и один — из Камбоджи. «Внезапность смертей, о которых сообщается, похожа на симптомы аритмии сердца, — говорится в докладе, — но механизм, лежащий в основе этого явления, остаётся неясным». Предлагаемые объяснения включали стресс от иммиграции и переезда, нарушения сна, недиагностированные дефекты сердца и недостаточное питание, но ничто из этого не могло быть доказано. Эти случаи объединили под названием «синдром внезапной необъяснимой смерти» и быстро признали одной из основных причин смерти среди молодых людей — выходцев из Юго-Восточной Азии. Считается, что синдром Бругада является причиной примерно 20% смертей у пациентов со структурно нормальным сердцем. Оказывается, синдром из поколения в поколение передавался в Юго-Восточной Азии. На Филиппинах его называли «бангунгот» (Bangungut), что в переводе с тагальского означает «кошмар». В Таиланде его называли «лай-тай» (Lai Tai), в Японии — «поккури» (Pokkuri). Как бы его ни называли, синдром оставался таким же: внезапная смерть, на первый взгляд здоровых молодых людей, зачастую ночью. На другом конце света подобные необъяснимые симптомы в 1986 году обнаружил нидерландский кардиолог и электрофизиолог Педро Бругада (Pedro Brugada), когда в его кабинет ворвался польский инженер по имени Андреа Вокечек (Andrea Wockeczek) с трёхлетним сыном. Мальчик, Лех, часто терял сознание. Несколько раз Вокечек откачивал его, надавливая на грудную клетку, и делал искусственное дыхание «рот в рот», чтобы реанимировать. Вокечек был знаком с этими обострениями. Его двухлетняя дочь Ева умерла несколько месяцев назад при аналогичных обстоятельствах. Врачи местной больницы в Польше не смогли объяснить, почему она умерла, и были в замешательстве от симптомов Леха. Они предложили отвезти мальчика к Бругада, прославленному на всю Европу специалисту по аритмии. Отчаянно пытаясь спасти сына, Вокечек вывез его из страны. Отец был на грани нервного срыва, рассказывал Бругада автору этой заметки несколько лет назад в Алсте, Бельгия, где тогда работал. «Он повторял мне: „Я не могу остаться здесь, но ты должен позаботиться о моем сыне“». Сначала Бругада показалось, что Лех абсолютно здоров. Он был большим для своего возраста с тёмно-синими глазами и вьющимися светлыми локонами. Его сердцебиение тоже было совершенно нормальным, но когда Бругада взглянул на ЭКГ, то увидел паттерн, которого раньше никогда не видел, необычный, по форме как акулий плавник. «Я забеспокоился, — говорит Бругада. — И самое тревожное, конечно, было то, что до этого был прецедент с его сестрой». Леха положили в отделение коронарной терапии в Маастрихтском университете. Первые два дня он был в порядке. На третий день он заболел ангиной, и у него появилась лёгкая лихорадка. Прозвучала телеметрическая сигнализация. Когда медсестра подошла к постели, Лех был без сознания, и монитор показывал, что у него фибрилляция сердца. Медсестра начала делать искусственное дыхание, был применён внешний дефибрилляционный шок, который перезапустил крошечное сердце. Синдром внезапной смерти во сне из поколения в поколение настигал жителей Юго-Восточной Азии, прежде чем в 1990-х годах эти случаи были связаны с аналогичными в Европе. «Так же происходило и с Евой, — обратился отец к Бругада, — и она в конце концов умерла, несмотря ни на что». После аритмии были проведены всевозможные тесты. Вставленный в сердце мальчика катетер не выявил никаких коронарных аномалий. Рентгеновские снимки и эхокардиограмма были в норме. Даже небольшие биопсии его сердца не выявили нарушений. Лех пробыл в больнице несколько недель. У него было ещё несколько эпизодов остановки сердца, которые лечились смесями антиаритмических препаратов. Также — для поддержания постоянного минимального сердечного ритма — использовался кардиостимулятор, потому что врачи заметили, что аритмия часто начиналась во время сна, когда сердцебиение замедлялось. (Имплантируемые дефибрилляторы в то время ещё не были широко доступны). Несмотря на продолжительное исследование, причина фибрилляции желудочков осталась недиагностированной. Отец и сын вернулись в Польшу, но с необходимостью последующего возвращения к Бругада. (В конце концов, они получили вид на жительство в Нидерландах по медицинским показаниям). Когда они вернулись к Бругада, Вокечек привёз ЭКГ своей покойной дочери Евы. Она была идентична ЭКГ Леха. В течение следующих нескольких лет Бругада искал эту схему на кардиограмме у других пациентов с остановкой сердца. «Я везде искал эту ЭКГ, но ничего не находил», — сказал он мне. Затем его внимание обратили на ЭКГ двоих пациентов, мужчины из Нидерландов и мужчины из Бельгии, оба упали в обморок. Он собрал ещё несколько таких необычных ЭКГ и вместе со своим братом Джозефом опубликовал результаты в журнале Американского кардиологического колледжа (American College of Cardiology). Они писали в статье, что это «может быть особый клинический и электрокардиографический синдром». Вскоре он получил название синдром Бругада, и кардиологи и эпидемиологи доказали, что он и синдром внезапной необъяснимой смерти из Юго-Восточной Азии по существу являются одним и тем же заболеванием. Несколько лет спустя учёные обнаружили, что больные этой болезнью несут мутацию в гене (он называется SCN5A), который контролирует поступление натрия в клетки сердца, электрически активируя их. У пациентов без этого заболевания мутации нет. На основании этих и других наблюдений учёные пришли к выводу, что причиной смертельной аритмии при синдроме Бругада является мутация в SCN5A. Как только у пациентов появляются симптомы — чаще всего необъяснимые обмороки — вероятность их смерти в течение 10 лет составляет 50%. В настоящее время считается, что синдром Бругада является причиной 20% смертей пациентов со структурно нормальным сердцем. В связи с возросшим признанием число диагностированных случаев заболевания за последние несколько десятилетий возросло в геометрической прогрессии. Он наиболее распространён в Юго-Восточной Азии. Однако вполне вероятно, что в Соединённых Штатах риску может подвергаться каждый пятый из 5000 человек. Хотя обычно заболевание возникает в раннем среднем возрасте, о случаях заболевания детей сообщается лишь в течение нескольких дней. Мутации SCN5A теперь обнаруживаются и при других синдромах внезапной смерти, включая внезапную младенческую смерть, что позволяет предположить также наличие связи между синдромом Бругада и синдромом внезапной младенческой смерти. На данный момент единственным эффективным средством лечения остаётся имплантируемый дефибриллятор. Исследования синдрома Бругада — удивительный пример того, как современная генетика и эпидемиологическое слежение могут помочь понять болезнь, даже такую загадочную. По мере развития кардиологии будут выявляться новые заболевания сердца, а молекулярная генетика позволит предвидеть наследственные риски, о которых мы никогда не думали. Однако ресурсы ограничены: например, по некоторым оценкам, более 150 000 американцев могут оказаться под угрозой внезапной смерти от синдрома Бругада. Если всем имплантировать дефибриллятор стоимостью 30 000 долларов, это обойдётся в миллиарды долларов. Как и в случае синдрома Бругада, современные методы могут выявить причину заболевания и указать путь к лечению, которое позволит жить с болезнью, но не обязательно приведёт к исцелению. Поэтому, возможно, вскоре нам придётся задаться вопросом: можем ли мы позволить себе знать правду о многочисленных болезнях, которым, возможно, подвержены? По материалам статьи «Unraveling the Mystery of ‘Deadly Dreams’ Syndrome» Sandeep Jauhar Источник: XXII век Перевод: Лина Медведева

«Никому не интересно, как тяжело вы работаете»

В конце трудного дня вы усаживаетесь на диван (или за стойку бара) с некоторым самодовольством: вы «пахали» столько часов, приложили столько усилий… Только это никого не волнует, считает Оливер Буркеман, колумнист The Guardian. «Простите, если порчу вам настроение от бокала мартини, но правда в том, что все мы путаем вложенные усилия с реально достигнутыми результатами — для людей творческих профессий это грозит тратой времени и энергии на малоосмысленную деятельность вместо действительно важной работы. Психологи давно отметили существование некоей «иллюзии труда»: когда мы оцениваем труд других людей, на словах нам обычно важна только скорость работы и итоговый результат, но подсознательно нам также важно видеть, что они вложили в работу много усилий. Экономист Дэн Ариэли, изучающий поведение, рассказывал историю о слесаре, который стал получать меньше чаевых и больше жалоб по мере того, как его умения росли. Поскольку он справлялся с работой все быстрее и быстрее, клиентам казалось, что он халтурит, хотя, объективно говоря, конечно же для слесаря высокая скорость работы является полезным качеством. В 2011 году исследователи из Гарвардской школы бизнеса Райян Бьюэлл и Майкл Нортон провели исследование и обнаружили, что пользователи сайта по поиску авиабилетов на самом деле даже предпочитали ждать результатов поиска дольше — при условии, что им наглядно демонстрировался прогресс процесса поиска и они могли видеть, что поисковая система «упорно работает», перебирая базы данных каждой авиакомпании. Это не просто занятные особенности потребительского поведения — подобные стандарты мы применяем и к самим себе. Можно назвать это явление «иллюзией усилий» — очень легко поверить в то, что 10-часовой рабочий день, проведенный за разбором скопившихся электронных писем или чем-то подобным, более ценен, чем два часа напряженной умственной работы с полной концентрацией. Между тем любой писатель, дизайнер или веб-разработчик вам расскажет, что именно эти два часа напряженной работы дают максимальные результаты — и в финансовом плане, и в творческом. В книге Мейсона Каррея «Ежедневные ритуалы» автор собрал сведения о том, в каком режиме привыкли работать люди творческих профессий. Оказывается, почти никто из них не занимается непосредственно творческой деятельностью больше 4–5 часов в день. Продуктивная работа вовсе не обязательно должна истощать, напротив, несколько часов погружения в нее зачастую лишь добавляют сил и энергии. Если вы будете измерять результативность своей работы по степени усталости, то рискуете сильно ошибиться. Во многих компаниях у сотрудников создается устойчивое ощущение, что лучший способ получить повышение — прилагать большие усилия, измеряемые в часах работы. На самом деле, если вы способны блестяще исполнять свои обязанности, но при этом уходите с работы в три часа дня, хороший начальник должен быть вами доволен. По той же причине, прося о повышении, вам нет смысла напоминать о своем усердии, если босс ценит лишь результаты. Нередко советуют в начале дня разобраться с самыми важными делами. Это разумно, ведь даже если потом вы погрузитесь в рутину, вы не будете тратить на нее те часы, когда вы полны энергии. Если ваша работа позволяет, проведите эксперимент: попробуйте резко сократить свои рабочие часы. В условиях ограниченного времени обычно самые важные задачи сами собой выходят на первый план. Вы можете воспользоваться специальными программами, которые в течение дня будут напоминать вам, что пора переключиться. Но главное, помните: расписывая весь день по минутам и работая до изнеможения, вы вовсе не обязательно продуктивно потратите свое время. Эту мысль можно выразить и более оптимистично: возможно, для творческой реализации вам потребуется гораздо меньше усилий, чем вы думаете».

Болезнь под названием «Я занят»

Пару дней назад я встретил на улице подругу. Остановился, спросил: «Как ты, как семья?» Она посмотрела на меня снизу-вверх и тихо пробормотала: «Я так занята... Так сильно занята. Столько всего навалилось, не представляешь». Почти сразу я столкнулся со своим другом и спросил, как он. И опять тот же тон, тот же ответ: «Я так занят... столько всего надо сделать». Дребезжащий голос, усталый, надтреснутый. Так не только со взрослыми. Когда мы лет десять назад переехали в Северную Каролину, мы пришли в восторг: огромный город, прекрасные школы. Мы поселились в хорошем районе, где жили семьи с детьми. Я был уверен: всё прекрасно. Через пару дней после переезда мы предложили дружелюбным соседям, чтобы наши дочки собирались и вместе играли. Соседка — отличный, к слову, человек — потянулась за телефоном и открыла ежедневник. Она листала его... и листала... и листала. Долго листала. Наконец, она сказала: «Вот, у нее есть свободные 45 минут через две с половиной недели. Остальное время занимают гимнастика, фортепиано и уроки вокала. Она просто, ну... очень занята». Эта ужасная, разрушительная привычка «быть занятым» развивается в нас очень-очень рано. Мы когда-нибудь закончим жить вот так? Почему мы творим такое с собой? Почему так поступаем со своими детьми? Когда именно мы забыли, что мы люди, а машины? Для детей нормально грустить, бегать по лужам, играть, ошибаться и даже скучать. Все мы любим наших детей. Но почему мы тогда с детства перегружаем их, чтобы в их жизни был вечный стресс и ни минуты свободного времени — как у нас? Что случилось с тем миром, где мы могли сидеть с любимыми людьми и, не торопясь, рассуждать о том, что думаем и чувствуем? Где беседы, полные красноречивого молчания, которое не нужно прерывать? Как мы создали мир, где у нас горы дел, вещей и совсем нет времени отдыхать, размышлять, общаться, просто быть? Мы же читали Сократа: «Человеку, который не постигает жизнь, и жить не стоит». Как нам прикажете постигать, быть, становиться человеком, если мы настолько заняты? Эта болезнь под названием «Я занят» (и это уже диагноз) разрушительна для нашего здоровья и благополучия. Она мешает нам быть рядом со своей семьей, когда мы все сидим в одной комнате. Она не дает нам создать то «родство душ», которого мы так отчаянно жаждем. С 1950 года появилось столько новых технологий. Мы думали (нам обещали!), что прогресс сделает жизнь проще, понятнее, свободнее. А на деле нет у нас никакой свободы, мы не можем просто отдыхать, как могли всего несколько десятков лет назад. Для так называемой «элиты» общества граница между работой и домом стерлась вовсе. Мы все время пялимся в планшеты. Всё. Наше. Время. Смартфоны и ноутбуки означают, что нет никакой разницы между офисом и домом. Дети засыпают, и мы снова онлайн. Моя личная ежедневная война — это лавина электронных писем. Черт, да я уже объявил личный джихад против электронной почты. Я вечно похоронен под сотнями писем и понятия не имею, как с этим покончить. Я все перепробовал: отвечал на письма только по вечерам, не читал их по выходным, просил людей о личной встрече вместо пары строк. А письма всё копятся и копятся: личные, рабочие, реклама, спам. И люди ожидают ответа — прямо сейчас, не завтра. И я тоже, оказывается... я так занят. У других еще хуже. Многие работают на двух работах за мизерную зарплату, чтобы семья держалась на плаву. Двадцать процентов наших детей живут в бедности, а наши пожилые родители вынуждены подрабатывать сторожами и техничками, чтобы сохранить крышу над головой и есть досыта. Мы заняты. Так жить нельзя Когда я спрашиваю: «Как ты?», о чем я на самом деле спрашиваю? Я спрашиваю не про список дел и не про то, на сколько писем вам еще надо ответить. Я спрашиваю, что творится сейчас в вашем сердце. Так скажите мне. Скажите, что ваше сердце радуется, или болит, или грустит, скажите, что ваше сердце жаждет человеческого тепла. Загляните сами в свое сердце, а затем расскажите мне. Если я спрашиваю, я хочу знать — знать ответ живого человека. Скажите, что вы еще помните, что вы человек, а не машина, которая автоматически вычеркивает пункты из списка дел. Давайте поглядим друг другу в глаза, пожмем руки. Давайте просто поговорим: разговор прогонит стресс, хотя бы частично, подарит ощущение, что вы не один. Возьмите меня за руку, посмотрите в глаза и будьте целиком со мной всего одну секунду. Расскажите о вашем сердце и заставьте проснуться мое сердце. Помогите мне вспомнить, что я тоже человек, который жаждет человеческого тепла. Я преподаю в университете, где студенты умеют «ударно учиться и ударно отдыхать» и гордятся этим. Это отражение жизни всех нас: даже когда мы расслабляемся, мы окунаемся в тот же мир перенапряжения. Наш отдых — такие же действия: яркие блокбастеры и спорт до седьмого пота. И что делать, спросите вы? Я не знаю. Нет у меня никакого волшебного решения. Всё, что я знаю, — мы теряем способность жить настоящей человеческой жизнью. Нам нужно по-другому относиться к работе и технологиям. Мы же знаем, чего хотим: осмысленности, чувства общности, хорошей жизни. Речь не только о том, чтобы «вкусней поесть» и «купить айфон покруче». Мы хотим жить по-человечески. Поэт Уильям Йейтс писал: «Человеку, который решится изучить темные уголки собственной души, нужно больше мужества, чем солдату на поле боя». Как нам изучать темные уголки собственной души, когда мы так заняты? Как нам постигать жизнь? Я надеюсь, что вы предложите дельное решение: как начать жить, как изменить наше общество. Я хочу, чтоб мои дети бегали по лужам, мечтали и даже скучали — учились быть людьми. Хочу жить в мире, где мы можем остановиться, посмотреть друг другу в глаза, прикоснуться и вместе понять, что творится в наших сердцах. Я возьму паузу, чтобы подумать о собственной жизни, прислушаться к своей усталой душе, чтобы узнать, кто я такой. В вашем сердце творится то же самое? Давайте хотя бы попробуем построить мир, в котором, когда один из нас говорит: «Я так занят», второй ответит: «Знаю, друг. Знаю. Мы все заняты. Но расскажи мне, что творится в твоем сердце».

Как сейчас живут кумиры 90-х: истории богатых и успешных

Потрескивающий магнитофон, коллективные застолья с дефицитным «Советским» шампанским, и душевные песни, проникающие в самое сердце… Именно так многие вспоминают тяжелые, но колоритные и запоминающиеся 90-е. И сегодня в ротации можно услышать хитовые мелодии, которые не теряют популярности спустя три десятилетия. Давайте вспомним, какие звезды вызывали восхищение в девяностые, и узнаем, как они живут сейчас. Spice Girls Горячие «перчинки» из Лондона впервые заявили о себе в 1996 году. Пять сексуальных девушек с сильным вокалом выпустили мировой хит «Wannabe», который 7 недель пробыл на верхушке британского хит-парада. Они давали турне по всему миру, а их дебютный альбом разошелся тиражом в 1,5 миллиона пластинок. Группа распалась в 2001 году, но периодически дает юбилейные концерты — например, в 2007, 2012, 2018 годах. Все участницы смогли реализовать себя, но на страницах сегодняшних таблоидов чаще всего мелькает Виктория Бэкхем, которая не только вышла замуж за известного футболиста, но и стала признанной иконой стиля. Ирина Салтыкова Самая известная блондинка России конца ХХ века начинала карьеру в группе «Мираж», но проработала там всего полгода и отправилась в сольное плавание. Для записи первого альбома Ирина рискнула продать квартиру в Москве, и не прогадала. Ее «Серые глаза» стали настоящей бомбой, и транслировались на всех телеэкранах страны. Салтыкову не раз называли «русской Памелой Андерсон». Она также снялась в культовом фильме «Брат-2» с Сергеем Бодровым, который прошумел на всю планету. Сейчас Ирина находится в отношениях с бизнесменом, поддерживает творчество дочери Алисы, которая тоже решила стать певицей, и периодически появляется в телевизионных передачах и развлекательных шоу в качестве гостьи. Backstreet Boys Бойз-бенд из Орландо получил первые лучики славы не у себя на родине в США, а в Европе. Их дебютная песня «We’ve got it going on» более полугода держалась в топ-5 ведущих европейских чартов. Молодые парни, выступающие в жанре поп-рок, продали в сумме около 135 000 000 дисков! Группа и сейчас активно гастролирует и записывает песни. В 2015 году был выпущен документальный фильм «Backstreet Boys: Show 'Em What You’re Made Of», посвященный деятельности мужского коллектива. В январе 2019 года на свет появился альбом DNA, который стартовал с 1 ступени Billboard 200 в Соединенных Штатах Америки. Алена Апина Бывшая участница группы «Комбинация» получила известность после выхода дебютного сингла «Ксюша». Незамысловатый хит с простым мотивом крутили на всех танцплощадках страны, а девушки с именами Ксения и Оксана сразу стали звездами в своем окружении. В период с 1991 по 1999 года Апина удивляла своей работоспособностью. В год она выпускала не менее 2-3 альбомов, а также гастролировала по России, записывала клипы и снималась в телепередачах. Она не раз выигрывала музыкальные премии, а ее хит «Электричка» и сегодня слышен из радиоприемников. Последние 10 лет Алену Апину почти не видно: она преподает музыку в частной школе и воспитывает 17-летнюю дочь, рожденную суррогатной матерью. Мумий Тролль Альтернативная рок-группа была образована еще в 80-х, но настоящая слава пришла к ней в 1997 году. Обаятельный Илья Лагутенко, исполняющий немного психоделический трек «Утекай», стал объектом вожделения тысяч женщин. Мужчины же полюбили «Мумий Тролль» за честные, оригинальные тексты и качественную музыку. Второй альбом коллектива «Икра», выпущенный в том же 1997 году, неоднократно признавался главным музыкальным сборником десятилетия. Лагутенко не раз сравнивали с лидером «Queen» Фредди Меркьюри за сильный голос и эпатажный стиль выступлений. Рок-группа гастролирует и сейчас, а последний альбом «Восток Х СевероЗапад» был выпущен в 2018 году. Музыканты записывают саундтреки к фильмам (например, «Елки 5»), песни на английском и даже китайском языках. Курт Кобейн Выходец из бедной семьи, скитавшийся по подвалам и притонам, очень хотел играть музыку «не для всех», но судьба распорядилась по-своему. Треки группы «Nirvana» стали мейнстримом поколения девяностых. Их слушали даже ярые противники рока, а об автографе голубоглазого блондина мечтали миллионы девушек по всему миру. Считается, что именно с «Nirvana» зародилась волна гранжа. Самого Курта Кобейна средства массовой информации называли «голосом поколения», а выступлений молодого коллектива ждали с нетерпением и ликованием. Но лидер группы был совсем не рад свалившейся на него популярности, что во многом объясняется его увлечением наркотическими средствами. В апреле 1994 года Курт сбежал из наркологической клиники и застрелился в собственном доме. Наталья Ветлицкая Как и Ирина Салтыкова, Ветлицкая была солисткой популярного коллектива «Мираж», но задержалась в нем ненадолго. Сольная карьера началась в 1992 году с выхода песни «Посмотри в глаза», клип для которой снял Федор Бондарчук. Миловидная блондинка с хрупкой фигурой полюбилась слушателям, и ее карьера резко поползла вверх. Альбом «Раба любви» транслировался за рубежом, а на родине был номинирован на «Песню года». Ветлицкая записала саундтрек для «Новейших приключений Буратино» и исполнила в фильме одну из главных ролей. Сегодня певица четвертый раз замужем, проживает в Испании с 2008 года, практикует йогу и занимается благотворительностью. Руки Вверх! В 1995 году два никому не известных музыканта — Сергей Жуков и Алексей Потехин — записали кассету со своими песнями, которую отправили на радио «Максимум». Ведущим понравились синглы, и они решили поставить их в ротацию. С этого и началась слава мужского коллектива «Руки Вверх!». В 1996 году команда записывает хиты «Малыш» и «Студент», которые приносят им всенародную известность. С тех пор популярность артистов только росла, а вышедший в 1999 году альбом «Без тормозов» разошелся 12 миллионами копий. В 2006 году Сергей Жуков решил сделать паузу, понимая, что репертуар группы уже не соответствует времени. Сейчас коллектив снова поет, но его песни совсем не похожи на «молодые» треки. Впрочем, это не мешает «Руки Вверх!» собирать целые стадионы. Иванушки International В 1995 году известный продюсер Игорь Матвиенко решил собрать мужскую группу в жанре поп-дэнс. В нее вошли трое парней — брюнет, блондин и рыжий, которых уже через год начали узнавать на улицах. Популярность к «Иванушкам» пришла после песни «Тучи», которая стала своеобразным лирическим символом 1995 года. В 90-х известными были также треки «Кукла», «Девчонка-девчоночка», «Тополиный пух». Коллектив долго держался на вершинах хит-парадов, и только после 2005 года они стали реже появляться на телеэкранах. Впрочем, группа выступает и по сей день, только в обновленном составе. К сожалению, судьба двух участников сложилась трагически. В 1998 году погиб Игорь Сорин, который выпал из окна, а в 2017 году от цирроза печени скончался знаменитый блондин Олег Яковлев. Автор: Инесса Борцова

Интересные факты о Квентине Тарантино

Квентин Тарантино является одним из наиболее известных режиссеров, которые изменили образ современной американской, да и, в целом, мировой популярной культуры, а не только кинематографа. Его фильмы получают престижные кинонаграды и завоевывают признание среди зрителей в разных уголках нашей планеты. Предлагаем вспомнить все самое интересное о его биографии и творческих особенностях. Мать режиссера Конни Макхью является наполовину ирландкой и наполовину индианкой племени чероки. Еще в 15 лет она вышла замуж для того, чтобы обрести независимость. Ее избранник Тони Тарантино бросил Конни до того, как она узнала о том, что беременна. Поэтому Квентин так никогда и не видел своего отца. Свое имя Квентин Тарантино получил от одного из персонажей произведения «Шум и ярость» Уильяма Фолкнера. Именно эту книгу мать режиссера читала во время беременности. Основным детским развлечением у будущего киномастера были кино и телевидение, при этом мама и отчим никогда не создавали для мальчика преград в плане просмотра самых разных фильмов. У Квентина Тарантино отсутствует специализированное образование, он никогда не ходил в киношколу. Альтернативой для него стала работа в пункте проката кино на Манхэттене, где он фактически круглыми сутками смотрел фильмы и обсуждал их с потенциальной публикой. Появление картины «Бешеные псы» связано со счастливой случайностью. Сценарий фильма Тарантино написал всего за пару недель, а после он через знакомых попал в руки к актеру, исполнившему впоследствии в киноленте одну из главных ролей, — Харви Кейтелю. Последнему сценарий настолько понравился, что это дало возможность еще молодому и неизвестному режиссеру снять свой первый полноценный полнометражный фильм. Основным творческим принципом работы Квентина Тарантино является изменение сути жанрового кинематографа, режиссер добивается того, чтобы герои вели себя так, как это делают обыкновенные люди в повседневной жизни. Наибольшим своим даром в профессии режиссер считает умение придумывать емкие диалоги. Квентина Тарантино нисколько не заботит тематика политкорректности, поэтому он без каких-либо смущений в фильме «Джанго освобожденный», посвященном тематике рабства в США, заставляет персонажей большое количество раз произносить фактически запрещенное на сегодняшний день слово «ниггер». Тарантино коллекционирует множество вещей, среди которых целая коллекция прокатных кинокопий и музыкальных записей. На вершине успеха Квентин признается журналистам, что мечтает исключительно об одной простой вещи — вернуться к старым-добрым привычкам своей молодости и смотреть фильмы в огромном количестве, искать интересные материалы о кино и писать заметки. Тарантино не один раз заявлял, что снимет десять фильмов и уйдет из кинематографа. Однако не исключено, что он пожертвует данным обещанием и снимет после десятой картины еще какой-то особый фильм или даже примет участие в создании телесериала. В резюме Квентин Тарантино когда-то писал, что был исполнителем не слишком крупных ролей в американских фильмах «Король Лир» и «Рассвет мертвецов». Однако в действительности это была только ложь, которая должна быть помочь молодому человеку продвинуться в мире кинематографа. Настоящей первой ролью Квентина Тарантино стала роль двойника Элвиса Пресли в одном из сезонов телевизионного шоу под названием «Золотые девочки». Сценарий картины «Прирожденные убийцы» Тарантино берег лично для себя. Однако из-за того, что у него не было соответствующего финансирования, ему пришлось отдать картину режиссеру Оливеру Стоуну. Последний многое изменил в первоначальной истории, поэтому Тарантино заявил о том, что не хочет, чтобы его имя значилось в титрах. В результате в них содержалась подпись о том, что фильм снят «по сюжету Квентина Тарантино». В картине Тарантино «Четыре комнаты» в одном из эпизодов нецензурное английское слово «fuck» произносят целых 193 раза! Причем если провести подсчеты общего количества за всю карьеру Тарантино в кино, то получится, что это слово произнесено около тысячи раз. Известно, что Квентин Тарантино долгое время не мог принять решение о том, какую роль исполнит в фильме «Криминальное чтиво». У него было два варианта — наркодилер Лэнс или Джимми. В итоге он решил, что будет играть последнего, так как сцена с оживлением Мии Уоллес была чересчур сложной, поэтому режиссеру нужно было находиться за камерой, а не в кадре. Наименее удачным своим фильмом Тарантино считает «Доказательство смерти». Но при этом он говорит, что несмотря на то, что картина действительно не блещет большим количеством достоинств, откровенно плохой ее не назовешь. Первым русским фильмом, который увидел знаменитый режиссер, был «Москва слезам не верит». Он утверждает, что картина ему даже пришлась по душе, в особенности то, как «парень в поезде с грязными туфлями заигрывал с женщиной и изменил в результате всю ее жизнь». Тарантино страдает земмифобией — это боязнь кротов и крыс. Режиссер терпеть не может скрытую рекламу в фильмах. В его лентах персонажи курят сигареты исключительно марки, которую он придумал сам и назвал «Red Apple». Автор: Инесса Борцова

Подлинная история Синей Бороды

Кто не слышал о злодее, увековеченном Шарлем Перро под именем Синей Бороды? С тех пор как история была напечатана в 1697 году в сборнике «Сказки моей матушки Гусыни...», ее читали все дети Европы, а вот откуда она появилась, известно не каждому взрослому. Считается, что прообразом Синей Бороды послужил Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Рэ, маршал Франции, герой Столетней войны, современник и соратник знаменитой Жанны д’Арк. Вот только справедливо ли достались ему «лавры» убийцы и колдуна? Утром 26 октября 1440 года площадь перед нантским кафедральным собором была запружена огромной толпой. Всем хотелось поглядеть на казнь знатного сеньора, обвиненного в чудовищных преступлениях. В соборе маршал Жиль де Рэ каялся и просил прощения. У церкви — за вероотступничество, ересь, богохульство и колдовство. У своего сеньора, герцога Жана Бретонского, — за многочисленные убийства малолетних детей. Церемония не была долгой — уже в десятом часу с площади к месту казни тронулась процессия повозок: на первой — сам маршал, за ним — двое его ближайших слуг-телохранителей и, по их собственным показаниям, помощников в нечестивых делах — Анри Гриар и Этьен Корийо. Эти двое, люди незнатные, полчаса спустя будут заживо сожжены на костре. Их господина палач задушит гарротой, «символически» подожжет хворост под мертвым телом, тут же вытащит труп, который и передадут родственникам. Те, впрочем, остерегутся хоронить «изверга» в фамильном склепе — он найдет вечное упокоение под безымянной плитой в кармелитском монастыре на окраине Нанта... Наперсник дофина «Жил-был человек, у которого были красивые дома и в городе, и в деревне, посуда, золотая и серебряная, мебель вся в вышивках и кареты, сверху донизу позолоченные. Но, к несчастью, у этого человека была синяя борода, и она делала его таким гадким и таким страшным, что не было ни одной женщины или девушки, которая не убежала бы, увидев его». Уже в самом начале сказки, похоже, содержится первый навет на героя нашей истории, носившего, судя по портретам, аккуратно подстриженную темную бородку. Жиль де Рэ, рожденный в 1404 году в замке Машкуль на границе Бретани и Анжу, — отпрыск старинного и знатного рода, давшего Франции двенадцать маршалов и шесть коннетаблей (носитель этой должности соединял обязанности главнокомандующего и военного министра). О его детстве источники ничего не говорят, что обычно для той смутной эпохи. Известны лишь самые общие сведения. В 1415-м одиннадцатилетний Жиль и его младший брат Рене лишились обоих родителей: отец Ги де Лаваль, барон де Рэ, погиб то ли на войне, то ли на дуэли, матушка скончалась чуть раньше, а дети оказались под опекой своего деда Жана де Краона. Тот, видимо, приложил немало сил, чтобы привить Жилю любовь к чтению и наукам — занятиям, вообще-то, не слишком популярным у довольно грубого в те времена рыцарства. Во всяком случае, в зрелом возрасте его воспитанник страстно собирал древности и проявлял крайнюю пытливость ума. Проведя большую часть жизни в седле и на поле брани, он тем не менее умудрился составить богатую библиотеку и никогда не жалел денег на ее пополнение. Еще в юном возрасте этот блестящий рыцарь выгодно (но, заметьте, в первый и единственный раз!) женился на девице Катрин, внучке виконта де Туара, и получил вдобавок к и без того немалому состоянию два миллиона ливров приданого и обширные земли в Пуату (в том числе замок Тиффож, которому суждено будет сыграть немалую роль в его дальнейшей судьбе). Женой он интересовался мало и почти не уделял ей внимания. Достаточно сказать, что родилась у них — в 1429 году — только одна дочь, Мари де Лаваль. А вот богатством своим барон де Рэ пользовался, по крайней мере, любовно, внимательно и рачительно. В краткий срок оно помогло расположить к себе наследника, принца Карла Валуа, и получить место в его свите. Молодой дофин, почти ровесник Жиля, в отличие от своего нового придворного вечно жил у края финансовой пропасти, в силу чего его шансы на французскую корону приближались к нулю. Да и корона-то была призрачной: половину страны уже давно прочно занимали англичане и их союзники бургундцы, а во многих провинциях хозяйничали местные феодалы. Бедному во всех отношениях принцу с трудом удавалось удерживать только города в долине Луары, и при этом он и носа не высовывал из своей резиденции в Шинонском замке. Бушующая кругом Столетняя война и определила поприще нашего героя. Он решился сделать ставку на дофина Карла, в те годы правильность этого выбора была совсем не очевидна. Однако барон не изменил ему и не просчитался. Национальный герой В Жиле де Рэ текла кровь прославленного коннетабля Бертрана Дюгесклена — знаменитейшего из полководцев страны, погибшего в 1380 году. Конечно, внучатому племяннику «грозы англичан» не давали покоя лавры знаменитого предка. И ему удалось достичь столь же громкой славы. Преодолевая вялость и апатию своего сюзерена и друга Карла, барон де Рэ не жалел сил и средств. Он за свой собственный счет формировал крупные отряды и совершал — с 1422 по 1429 год — весьма удачные рейды по землям, занятым врагом, штурмом взял несколько замков и, наконец, покрыл себя общенациональной славой, сражаясь рука об руку с Жанной д’Арк под Орлеаном и при Жаржо. За эти подвиги Монморанси-Лаваль уже в 25 лет стал маршалом Франции — случай беспрецедентный! Злые языки утверждали, что случилось это благодаря тому, что барон де Рэ на свои деньги содержал не только войско, но и Карла со всем его двором, оплачивая всевозможные пиры, охоты и прочие увеселения, которые так обожал дофин. Впрочем, и действительные военные подвиги маршала никто не ставил под сомнение. После памятной Орлеанской победы в мае 1429 года война покатилась к успешному для Карла концу. 17 июля того же года он короновался в Реймсе — месте, где традиционно с 498 года венчались на царство французские короли. Победа Валуа уже вызывала так мало сомнений, что Жиль де Рэ счел уместным осторожно дать понять новоиспеченному государю, что теперь, когда все идет хорошо, пора начать расплачиваться по займам. И, как нередко бывает в подобных случаях, маршал не только не получил обратно потраченные средства, но вдобавок еще впал в немилость и был удален от двора. Ведь хорошо известно: маленький долг рождает должника, большой — врага. Ошибка Жиля де Рэ С 1433 года наш герой — официально в отставке. Он тихонько живет себе в замке Тиффож в глухой Бретани и от скуки зачитывается книгами по алхимии. В конце концов, в ней была и насущная нужда — его финансовые дела шли все так же скверно, а надежда поправить их возвратом королевского долга улетучилась. Видимо, в поисках выхода из денежных затруднений Жиль де Рэ совершает и главную стратегическую ошибку в жизни. В 1436 году он радушно принимает у себя нового дофина — Людовика. Принимает как сына своего старого боевого друга и короля. Барон не мог не знать, что дофин, будущий король Людовик XI, хитрейший из монархов Европы, уже сейчас интригует против отца и в поместьях маршала, собственно, укрывается от монаршего гнева. Хорошо зная Карла, как же мог он сомневаться, что тень вражды отца и сына ляжет на него самым непосредственным образом (пусть даже формально визит Людовика был представлен ему как «инспекторская» проверка). Наказание последовало незамедлительно. Чтобы добыть хоть какую-то наличность, маршалу приходилось закладывать недвижимость — то один замок, то другой... Операции эти были абсолютно законны и выгодны, но от короля последовал указ: барона Жиля де Рэ в коммерческих операциях с его владениями ограничить. Для опального маршала это стало немалым ударом — тем с большим усердием он принялся искать способ превращения свинца в золото. Он приказал своему алхимику Жилю де Силле сконцентрироваться только на этой задаче. Под алхимическую лабораторию переоборудовали чуть ли не весь первый этаж замка Тиффож. Хозяин не скупился на расходы. Его агенты скупали в промышленных масштабах нужные для опытов компоненты, некоторые из которых — например, акульи зубы, ртуть и мышьяк — стоили по тем временам очень дорого. Но, как нетрудно догадаться, это не помогло — получить золото никак не удавалось. В сердцах маршал распрощался с более или менее трезвомыслящим де Силле и в 1439 году пригласил на место главного алхимика Франческо Прелати, который, по всей видимости, убедил барона в своей исключительности. Возможно, его привлек тот факт, что итальянец прямо заявлял, что он — колдун и держит в услужении личного демона, через чье посредство общается с миром мертвых (и это в то время, как прежние «ученые мужи» барона были в основном священниками). К сожалению, очень скоро Франческо Прелати получил огромную власть над своим хозяином, человеком сколь эрудированным, столь и нестандартно мыслящим. Последнее качество заставляло его все время желать общения с людьми необыкновенными, явно ломающими рамки современных ему представлений о науке. Однако на сей раз наш герой не распознал явного шарлатана. Со временем об их колдовских упражнениях прослышала вся Бретань и ужаснулась до такой степени, что вмешаться пришлось самому герцогу Бретонскому, вассалом которого был барон де Рэ. Вскоре герцог во главе двухсот вооруженных солдат стучал в ворота Тиффожа. Тучи над головой маршала сгустились, но он сам еще не знал, насколько они грозны. Еще один злодей... Большинство филологов — исследователей волшебных сказок, а также историков сходятся на мысли, что в истории Синей Бороды реальный сюжет с казнью Жиля де Рэ наложился причудливым образом на мифологический, литературный, а не наоборот, как это бывает обычно. С самого раннего Средневековья в Бретани (а также в кельтских областях Великобритании — Корнуолле и Уэльсе) был популярен сюжет о графе Кономоре, который женился на некоей Трефинии, впоследствии святой. Он просил руки девушки у ее отца, графа Героха, но тот отказал «по причине чрезвычайной жестокости и варварства, с которыми тот обращался с другими своими женами, которых, как только они становились беременными, приказывал убивать самым бесчеловечным образом». Так, во всяком случае, сообщает «Жизнеописание святых Бретани». Затем при посредничестве одного праведного аббата свадьба — при торжественных клятвах Кономора вести себя достойно — все же состоялась. Но едва Трефиния забеременела, граф — язычник в душе — все же убил ее, очевидно, исполняя какой-то дьявольский ритуал. Далее, как гласит легенда, последовали воскрешение святой и кара убийце. Не правда ли, контуры будущей «страшилки» о Синей Бороде вполне просматриваются? Учитывая, что в XV веке, когда жил Жиль де Рэ, рассказы такого рода составляли основной массив местного фольклора, неудивительно, что судьба маршала соединилась с ними. И неудивительно, что дети, «замученные» сеньором де Монморанси-Лавалем, слились в народной памяти с женами из легенд о Кономоре и уже в таком виде попали к Шарлю Перро. Обычное дело в истории литературы... Пробный удар В конце августа 1440 года монсеньор Жан де Малеструэ, епископ Нантский, главный советник и «правая рука» герцога Бретонского, выступил в кафедральном соборе с сенсационной проповедью перед толпой прихожан. Его преосвященству якобы стало известно о гнусных преступлениях одного из знатнейших дворян Бретани, маршала Жиля де Рэ, «против малолетних детей и подростков обоего пола». Епископ потребовал, чтобы «люди всякого звания», располагающие хоть какими-то сведениями об этих «леденящих душу деяниях», доносили ему о них. Речь епископа, исполненная многозначительных недомолвок, произвела в слушателях впечатление, будто следствие располагает серьезными уликами. На самом же деле Малеструэ было тогда известно об одном-единственном исчезновении ребенка, которое хоть как-то удавалось связать с Жилем де Рэ, и произошло оно за месяц до судьбоносной проповеди. О прямых доказательствах не шло и речи — очевидно, что правящие верхи Бретонского герцогства просто решили использовать удобный случай, чтобы расправиться с опальным маршалом. Вскоре у епископа появился повод проинформировать обо всем главу инквизиционного трибунала Бретани — отца Жана Блуэна. В общем, следствие с этих пор развернулось по всем направлениям. Уже через несколько дней на свет появился обвинительный акт. На современников он произвел сильное впечатление. Чего здесь только не было: и человеческие жертвоприношения домашнему демону, и колдовство «с применением специальных технических средств», и убийства детей с расчленением и сжиганием их тел, и сексуальные извращения... Обвинительное заключение из 47 пунктов было отправлено герцогу Бретонскому и генеральному инквизитору Франции Гийому Меричи. Маршала официально поставили о них в известность 13 сентября 1440 года и предложили ему явиться в епископальный суд для объяснений. Обвинение в колдовстве Заседание трибунала было назначено на 19 сентября, и Жиль де Рэ наверняка понимал: у него есть более чем веские основания уклониться от явки. Если обвинения в пропаже детей он еще мог счесть «неопасными», то колдовские манипуляции, подробно описанные в обвинительном акте, могли стать причиной больших неприятностей. Церковь преследовала их весьма свирепо. Кроме того, герцог Бретонский санкционировал еще и светское разбирательство, и оно тоже дало кое-какие результаты... В принципе оставалась возможность бежать в Париж и пасть к ногам Карла VII, но, видимо, надежды на помощь старого друга было очень мало, раз обвиняемый не захотел воспользоваться этим средством. Он остался в Тиффоже и объявил, что непременно явится в суд. Тут его положение еще ухудшили собственные приближенные, чьи нервы оказались не так крепки. Друг Жиля, Роже де Бриквилль, и бывший доверенный алхимик Жиль де Силле на всякий случай пустились в бега. В ответ прокурор Бретани Гийом Шапейон объявил их розыск, что дало ему законную возможность явиться со стражниками в баронский замок и схватить там других подозреваемых: колдуна-итальянца и телохранителей барона — Гриара и Корийо. Все эти люди последние годы провели бок о бок с хозяином и, конечно, могли много порассказать о его занятиях. Что они, собственно, и сделали на суде, заседавшем в октябре 1440 года в городской ратуше Нанта. Власти постарались придать процессу как можно большую гласность: о нем было объявлено на площадях всех городов Бретани, и на него приглашали всех, кто мог иметь хоть какое-то, истинное или мнимое, отношение к делу (при этом требование обвиняемого об адвокате отвергли!). Зрители допускались свободно, и наплыв их оказался столь велик, что многим пришлось торчать за дверьми. В адрес Жиля де Рэ неслись оскорбления, женщины бросались на охранников, чтобы прорваться поближе и суметь плюнуть «проклятому злодею» в лицо. Ну а что касается показаний... Достаточно сказать, что они оправдали ожидания толпы. Алхимик Франческо Прелати под присягой заявил, что барон де Рэ сочинил и кровью написал соглашение с демоном Барроном, в котором обязался приносить последнему кровавые жертвы за три дара: всеведения, богатства и власти. Свидетелю неизвестно, получил ли обвиняемый эти дары, но жертвы он приносил: сначала пробовал откупиться курицей, но по требованию Баррона перешел на детей. Жиль де Силле подробно рассказал о сексуальном поведении своего бывшего патрона — чудовищных надругательствах над несовершеннолетними обоего пола. Кроме того, подтвердил, что барон участвовал в алхимических экспериментах, отдавая себе отчет в их греховности, и, таким образом, впал в ересь. О пропавших детишках свидетельствовали их родители. Кое-кто из них заявлял, что последний раз видел своих детей, когда отправлял их во владения барона де Рэ — просить милостыню. Наконец, Гриар и Корийо дали самые жуткие показания, будто маршал коллекционировал человеческие головы, которые хранились в особой темнице замка, а также о том, что, почувствовав опасность ареста, маршал лично приказал им эти головы уничтожить (показание особенно важное, ввиду того что при многочисленных обысках во владениях маршала ничего подозрительного найдено не было). Печать Зла Как же возникла связь между реально существовавшим бароном Жилем де Рэ и литературным персонажем Синей Бородой? И почему «борода» именно «синяя»? Известно, что, собирая бретонские легенды, Шарль Перро, в частности, записал такую: мимо замка Жиля де Рэ ехали граф Одон де Тремеак и его невеста Бланш де Лерминьер. Барон пригласил их на обед. Но когда гости уже собрались уезжать, он приказал бросить графа в каменный мешок, а испуганной Бланш предложил стать его женой. Та отказалась. Тогда он повел ее в церковь и стал пылко клясться, что в случае согласия «навсегда отдаст ей душу и тело». Бланш согласилась — и в тот же миг превратилась в Дьявола синего цвета. Дьявол засмеялся и сказал барону: «Теперь ты в моей власти». Он сделал знак — и борода Жиля тоже стала синей. «Теперь ты не будешь Жилем де Лавалем, — прогрохотал Сатана. — Тебя будут звать Синяя Борода!» Вот вам и соединение двух сюжетных линий: в фольклорном сознании якобы замученные дети превратились в жен, а «печатью нечистой силы» стал цвет бороды. Конечно же, обросло предание и топографическими признаками: буквально все разрушенные замки близ Нанта и в долине Луары ко времени Перро приписывались Жилю де Рэ, а в Тиффоже за пару монет показывали комнату, где он резал то ли маленьких ребят, то ли женщин. Вынужденное признание Какими бы крепкими нервами ни обладал бывалый полководец, наверняка он испытал потрясение. Тем большее уважение вызывает то невозмутимое спокойствие, с которым он продолжал твердить о своей невиновности и требовать адвоката. Видя, что никто и не думает слушать его, он заявил, что лучше пойдет на виселицу, чем будет присутствовать в суде, где все обвинения лживы, а судьи — злодеи. Такого, в свою очередь, не могли стерпеть «злодеи»: епископ Нантский немедленно отлучил обвиняемого от церкви, а 19 октября суд постановил пытать его, дабы «побудить прекратить гнусное запирательство». Жиля де Монморанси-Лаваля, барона де Рэ, растянули на так называемой лестнице. Этот способ пытки, самый популярный в тогдашней Франции, заключался в том, что жертву, привязав за руки и за ноги, растягивали на горизонтальной решетке, как на дыбе. Под пыткой мужественный маршал быстро раскаялся в былом упорстве и пообещал впредь быть сговорчивее. Для начала он преклонил колени перед епископом, смиренно просил его снять отлучение, а позже начал давать показания и мало-помалу «сознался» во всем. Для полной «капитуляции» перед судом, правда, потребовались новые пытки, 21 октября, но уж после них Жиль де Рэ публично согласился и с тем, что «наслаждался пороком», и подробно описал свои любимые способы убийства и собственные ощущения при этом. Барон сам назвал число замученных им детей — 800 (таким образом, он должен был умерщвлять по одному ребенку в неделю последние 15 лет!). Но суд благоразумно посчитал, что довольно будет и 150. 25 октября епископ Нантский повторно «исторг Жиля де Рэ из лона Церкви Христовой» за «столь тяжкие прегрешения против догматов веры и законов человеческих, что невозможно человеку и вообразить их». В тот же день «грешника», естественно, приговорили к костру — вместе с его «словоохотливыми» сообщниками. В качестве акта особой гуманности (все-таки речь шла о маршале Франции) в случае покаяния и примирения с церковью Жилю де Рэ обещали не сжигать его живьем, а предварительно задушить. Маршал предпочел примириться с церковью на этих относительно гуманных условиях и был казнен со своими сообщниками на следующий день. Среди друзей-родственников казненного маршала не нашлось ни одного, кто бы рискнул защищать его имя и честь. Прошло несколько столетий, прежде чем некоторые историки стали указывать на разного рода изъяны и нестыковки обвинений в процессе над героем Столетней войны. Сомнителен уж сам факт совершения инкриминированных ему деяний. Во всяком случае, оговор его специально подготовленными свидетелями представляется весьма вероятным, а признания под пыткой недорогого стоят. Кроме того, подозрения вызывает и такой факт: самые одиозные персонажи процесса, вроде колдуна Франческо Прелати, подверглись всего лишь заключению (из которого он, кстати, скоро и легко бежал). Возможно, оговорили де Рэ по почину короля, испытывавшего сильную неприязнь к своему бывшему другу: он был уверен, что Жиль поддерживает опального дофина Людовика, а главное, Карлу очень не хотелось возвращать маршалу огромный долг. Только в 1992 году французские ученые добились исторической справедливости — организовали новый «посмертный суд» в сенате Французской Республики. Тщательно изучив документы из архивов инквизиции, трибунал из нескольких парламентариев, политиков и историков-экспертов маршала полностью оправдал. Источник: Вокруг света Автор: Сергей Нечаев

Как появился кинематограф: история самого массового вида искусства

В XX веке кино стало наиболее массовым искусством. У термина «кинематограф» греческие корни. Как известно, так называют фактически «создание движущихся изображений». В это понятие включают разновидность изобразительного искусства, произведения которого создаются посредством движения изображений. Сегодня ежегодно выпускают огромное количество фильмов, но далеко не каждый знает, когда и как появился кинематограф, поэтому предлагаем в этой статье короткую историческую справку. Начало истории изобретения кино История кино началась в 19 веке, несмотря на то, что фото как способ фиксации неподвижных картинок стало распространенным еще в середине столетия. Для съемки и воспроизведения требовалось фотографирование с помощью небольших выдержек. Но даже после возникновения в 1870-х годах соответствующих типов фотоэмульсий кинематограф появился вовсе не сразу. К тем методам и технологиям, которые сейчас кажутся достаточно очевидными, киноизобретатели пришли лишь спустя какое-то время. Первопроходцы сделали бесчисленное количество попыток создания систем записи/воспроизведения движущихся изображений. В этом процессе участвовал даже сам Томас Эдисон, но его технология была ориентирована исключительно на индивидуальный просмотр, а потому ее посчитали недостаточно удобной, что не позволило прийти к успешному результату. Братья Люмьер В итоге практически во всем мире принято считать, что кинематограф изобрели французы — братья Луи и Огюст Люмьеры. Их технология была признана более удобной, с ее помощью можно было менее трудоемко проводить съемки и воспроизводить кино на экране. Это сделало их успех предопределенным. Аппарат братьев Люмьер так и назывался — «синематограф». Первой демонстрацией кино на публике был показ в марте 1895. Его провели в Париже, во Франции — на родине изобретателей. Но официальным «днем рождения» кинематографа считают 28 декабря 1895, когда на легендарном бульваре Капуцинов в «Гран Кафе» провели впервые коммерческий киносеанс. На сеансах показывали непродолжительные фильмы, максимальный хронометраж был всего пару минут. Первый такой фильм — это «Выход рабочих с фабрики», но наиболее известным из всех показанных считается всем известный фильм «Прибытие поезда». На экране состав двигался так, что зрителям, которые еще не знали, что же такое кино, казалось, что поезд едет на людей в зале. Тогда это выглядело таким реалистичным, что произвело огромное впечатление на собравшихся. На самом деле даже после того, как братья Люмьер изобрели кинематограф, это еще не было настоящим началом развития кино. Они полагали, что основная функция технологии заключается в записи хроники и сохранении истории для будущих поколений таким образом. Кому-то и вовсе казалось, что это своеобразный аттракцион и не более, чем обыкновенное развлечение. Кино от Жоржа Мельеса Вскоре после распространения «аттракциона» от братьев Люмьер кинематографом заинтересовался Жорж Мельес. В то время он работал в одном из французских театров. Именно Жорж Мельес стал тем, кто действительно по достоинству сумел оценить все возможности кино. Таким образом, Мельес расширил ресурс для тех, кто работал со сценой, и впервые начал снимать фильмы по сценариям, использовать различные кинотрюки и приемы. Итак, фактически именно с его фильмов началось развитие игрового кино и его история в качестве самостоятельного вида искусства. Наиболее знаменитое творение Мельеса — это фильм «Путешествие на Луну», который по праву считается классикой кинематографа. В течение первых десятилетий 20 века авторы постепенно работали над увеличением хронометража и внесением разнообразия в вероятные сюжетные ходы. Менялось отношение публики к кино, ведь сначала его воспринимали исключительно как развлечение, но затем кинематограф действительно стал одним из общепризнанных видов искусства. Уже к 1908 году в Европе появилось понятие художественного фильма. Дальнейшее развитие До 1910-го года примерно семьдесят процентов всех кинофильмов снимали именно во Франции. Затем это начали делать и в Германии, Великобритании, Соединенных Штатах Америки. Если на первых порах хронометраж составлял только около пятнадцати минут, в дальнейшем приступили к съемкам часовых картин, а фильм «Рождение нации» Гриффита продолжался уже три часа. Американская киноиндустрия начала формироваться в 20-х годах прошлого века. Стандарты голливудской системы были заложены продюсерами, которые постепенно вытеснили режиссеров с ведущих позиций. Итак, именно продюсеры начали покупать специально подобранные сценарии, по которым далее снимали кинофильмы. Они же выбирали и приглашали режиссеров, а те занимались, помимо своей прямой работы, выбором актеров среди знаменитостей. Автор: Инесса Борцова

«Почти всякое государство видит в своем подданном либо раба, либо – врага»

Иосиф Бродский. «Писатель — одинокий путешественник» (Письмо в «Нью-Йорк Таймс») Уважаемый господин Издатель, оглянувшись на стены родного Содома, жена Лота, как известно, превратилась в соляной столб. Поэтому среди чувств, которые я испытываю, берясь сейчас за перо, присутствует некоторый страх, усугубляющийся еще и полной неизвестностью, которая открывается при взгляде вперед. Можно даже предположить, что не столько тоска по дому, сколько страх перед неведомым будущим заставили вышеупомянутую жену сделать то, что ей было заповедано. Мне оглядываться не запрещено. Больше того, я имею возможность оглянуться в довольно комфортабельных условиях и зафиксировать открывшуюся картину на бумаге, в данном случае на страницах, любезно предоставленных мне газетой «Нью-Йорк Таймс». Но я не вполне убежден, что изображаемая мной картина удовлетворит всех ее, картины, зрителей. Что ж, в свое оправдание я могу только сказать, что, хотя «большое» — как писал один русский поэт — «видится на расстояньи», на таком расстоянии от объекта, как нынешнее, кое-что становится уже расплывчатым, и речь идет уже не о точке зрения , но о самом зрении. Надеюсь, что мое зрение мне не изменяет, но я хочу подчеркнуть, что это мое, собственное, зрение, и если я вижу или не вижу что-то из того, что видят или не видят другие, то это следует считать не пороком зрения, но его частным качеством. Я не претендую на объективность, мне даже представляется, что объективность есть некий сорт слепоты, когда задний план и передний решительно ничем друг от друга не отличаются. В конце концов, я полагаюсь на добрые нравы свободной печати, хотя свобода слова, как и всякая благоприобретенная, а не завоеванная свобода, имеет свои теневые стороны. Ибо свобода во втором поколении обладает достоинством скорее наследственным, чем личным. Аристократия, но обедневшая. Это та свобода слова, которая порождает инфляцию слова. Тут, конечно, есть и свои плюсы. Такая свобода, во всяком случае, дает возможность взглянуть на вещь со всех возможных точек зрения, включая и абсолютно идиотическую. Решение, которое мы примем, таким образом гарантировано от каких-либо упущений. Но чем больше обстоятельств и точек зрения мы учитываем, тем труднее нам это решение принять. Дополнительные реалии, как и дополнительные фикции, возникающие при инфляции слова, засоряют наш мозг и, начиная жить собственной жизнью, зачастую затмевают подлинное положение вещей. В результате возникает не свобода, но зависимость от слова. Соляному столбу, впрочем, обе эти вещи — рабство или свобода — не угрожают. Я покинул Россию не по собственной воле. Почему все это случилось — ответить трудно. Может быть, благодаря моим сочинениям — хотя в них не было никакой «contra». Впрочем, вероятно, не было и «pro». Было, мягко говоря, нечто совершенно иное. Может быть, потому что почти всякое государство видит в своем подданном либо раба, либо — врага. Причина мне неясна. Я знаю, как это произошло физически, но не берусь гадать, кто и что за этим стоит. Решения такого сорта принимаются, как я понимаю, в сферах довольно высоких, почти серафических. Так что слышен только легкий звон крыльев. Я не хочу об этом думать . Ибо все равно, по правильному пути пойдут мои догадки или нет, это мне ничего не даст. Официальные сферы вообще плохой адрес для человеческих мыслей. Время тратить на это жалко, ибо оно дается только один раз. Мне предложили уехать, и я это предложение принял. В России таких предложений не делают. Если их делают, они означают только одно. Я не думаю, что кто бы то ни было может прийти в восторг, когда его выкидывают из родного дома. Даже те, кто уходят сами. Но независимо от того, каким образом ты его покидаешь, дом не перестает быть родным. Как бы ты в нем — хорошо или плохо — ни жил. И я совершенно не понимаю, почему от меня ждут, а иные даже требуют, чтобы я мазал его ворота дегтем. Россия — это мой дом, я прожил в нем всю свою жизнь, и всем, что имею за душой, я обязан ей и ее народу. И — главное — ее языку. Язык, как я писал уже однажды, вещь более древняя и более неизбежная, чем любая государственность, и он странным образом избавляет писателя от многих социальных фикций. Я испытываю сейчас довольно странное чувство, делая язык объектом своих рассуждений, глядя на него со стороны, ибо именно он обусловил мой несколько отстраненный взгляд на среду, социум, то есть то качество зрения, о котором я говорил выше. Разумеется, язык сам испытывает некоторое давление со стороны среды, социума, но он — чрезвычайно устойчивая вещь; ибо, если бы язык, литература зависели бы от внешних факторов, у нас давным-давно не осталось бы ничего, кроме алфавита. И для писателя существует только один вид патриотизма: по отношению к языку. Мера писательского патриотизма выражается тем, как он пишет на языке народа, среди которого он живет. Плохая литература, например, является формой предательства. Во всяком случае, язык нельзя презирать, нельзя быть на него в обиде, невозможно его обвинять. И я могу сказать, что я никогда не был в обиде на свое отечество. Не в обиде и сейчас. Со мной там происходило много плохого, но ничуть не меньше — хорошего. Россия — великая страна, и все ее пороки и добродетели величию этому более или менее пропорциональны. В любом случае, размер их таков, что индивидуальная реакция адекватной быть не может. Ибо, если, например, вспомнить всех загубленных в сталинских лагерях и тюрьмах — не только художников, но и простолюдинов, — если вспомнить эти миллионы мертвых душ — то где взять адекватные чувства? Разве ваш личный гнев, или горе, или смятение могут быть адекватны этой сводящей с ума цифре? Даже если вы их растянете во времени, даже если станете их сознательно культивировать. Возможности сострадания чрезвычайно ограничены, они сильно уступают возможностям зла. Я не верю в спасителей человечества, не верю в конгрессы, не верю в резолюции, осуждающие зверства. Это всего лишь сотрясение эфира, всего лишь форма уклонения от личной ответственности, от чувства, что ты жив, а они мертвы. Это всего лишь оборотная сторона забвения, наиболее комфортабельная форма той же болезни: амнезии. Почему тогда не устроить конгресса памяти жертв инквизиции, Столетней войны, Крестовых походов? Или они мертвы как-нибудь иначе? Уж если устраивать съезды и принимать резолюции, то первая, которую мы должны принять, это резолюция, что мы все — негодяи, что в каждом из нас сидит убийца, что только случайные обстоятельства избавляют нас, сидящих в этом гипотетическом зале, от разделения на убийц и на их жертв. Что следовало бы сделать в первую очередь, так это переписать все учебники истории в том смысле, что выкинуть оттуда всех героев, полководцев, вождей и прочих. Первое, что надо написать в учебнике, — что человек радикально плох. Вместо этого школьники во всех частях света заучивают даты и места исторических сражений и запоминают имена генералов. Пороховой дым превращается в дымку истории и скрывает от нас безымянные и бесчисленные трупы. Мы усматриваем в истории философию и логику. Что ж, вполне логично, что и наши тела исчезнут, заслоненные тем или иным — скорее всего, радиоактивным — облаком. Я не верю в политические движения, я верю в личное движение, в движение души, когда человек, взглянувши на себя, устыдится настолько, что попытается заняться какими-нибудь переменами: в себе самом, а не снаружи. Вместо этого нам предлагается дешевый и крайне опасный суррогат внутренней человеческой тенденции к переменам: политическое движение, то или иное. Опасный более психологически, нежели физически. Ибо всякое политическое движение есть форма уклонения от личной ответственности за происходящее. Ибо человек, борющийся в экстерьере со Злом, автоматически отождествляет себя с Добром, начинает считать себя носителем Добра. Это всего лишь форма самооправдания, self-comfort, и в России она распространена ничуть не меньше, чем где бы то ни было, может быть, несколько на иной лад, ибо там она имеет больше физических оснований, более детерминирована в прямом смысле. Коммунальность в сфере идей, как правило, ни к чему особенно хорошему еще не приводила. Даже в сфере идей очень высоких: вспомним Лютера. Что же говорить о идеях чисто политических! «Мир плох, надо его изменить. Таким-то и таким-то образом». Мир как раз неплох, можно даже сказать, что мир хорош. Что правда, так это то, что он испорчен обитателями. И если нужно что-то менять, то не детали пейзажа, но самих себя. В политических движениях дурно то, что они уходят слишком далеко от своего источника; что их следствия подчас так уродуют мир , что его и впрямь можно признать плохим, чисто визуально; что они направляют человеческую мысль в тупик. Напряжение политических страстей прямо пропорционально расстоянию от источника проблемы. Все мы ведем себя в жизни таким образом, как будто кто-то когда-то где-то сказал нам, что жизнь будет хорошей, что мы можем рассчитывать на гармонию, на Рай на земле. Я хочу сказать, что для души — для человеческой души — есть нечто оскорбительное в проповеди Рая на земле. И нет ничего хуже для человеческого сознания замены метафизических категорий категориями прагматическими, этическими и социальными. Но даже оставаясь на уровне прагматическом, если мы постараемся вспомнить, кто и когда говорил нам что-либо подобное, то в нашем сознании всплывут либо родители в тот момент, когда мы больны и лежим в постели, нянюшка, учительница в школе, газетный заголовок или просто реклама газировки. На самом деле если кто и говорил что-то человеку, так это Господь Бог — Адаму о том, как он будет зарабатывать свой хлеб и чем будут для него дни и ночи. И это больше похоже на правду, и надо еще благодарить Творца за то, что время от времени Он дает нам передышку. Жизнь — так, как она есть, — не борьба между Плохим и Хорошим, но между Плохим и Ужасным. И человеческий выбор на сегодняшний день лежит не между Добром и Злом, а скорее между Злом и Ужасом. Человеческая задача сегодня сводится к тому, чтоб остаться добрым в царстве Зла, а не стать самому его, Зла, носителем. Условия жизни на земле чрезвычайно быстро усложнились, и человек, не будучи, видимо, к столь стремительной перемене достаточно — даже биологически — подготовлен, сейчас расположен более к истерике, чем к нормальному мужеству. Но если уж не к вере, то именно к этому и следует его призывать — к личному мужеству, а не к надежде, что кто-то (другой режим, другой президент) облегчит его задачу. В этом я вижу одну из задач литературы, может быть, даже — главную: дать человеку подлинный масштаб происходящего. Что касается средств, то они всегда индивидуальны, у каждого писателя они другие. Я думаю, что русская литература всегда решала эту задачу более успешно, чем русская политическая мысль, и, как русский литератор, я смею думать, что не слишком выпадаю из традиции. Со всеми вытекающими последствиями. Роберт Фрост сказал однажды: «Сказать о себе, что ты поэт, это все равно, что сказать о себе, что ты — хороший человек». Мне не очень удобно называть себя писателем, ибо писатель ассоциируется с прозой, а я прозы не писал. Я — литератор: это более нейтрально. Во всяком случае я скорее частное лицо, чем политическая фигура. Я не позволял себе в России и тем более не позволю себе здесь использовать меня в той или иной политической игре. Я не собираюсь объяснять urbi et orbi, что такое Россия, не собираюсь никому «открывать глаза». Я не репрезентативен, и я не журналист, не ньюзмен. У меня нет материала для сенсаций. Я и вообще думаю, что сенсаций на свете не существует. Если что-то происходит противу ожиданий, то это только следствие нашей недальновидности. Кроме того, я просто не хочу создавать дополнительные реальности. Вообще говоря, я не полностью разделяю современную точку зрения насчет того, что страны должны больше знать друг о друге. Как сказал Роберт Фрост: «Сосед хорош, когда забор хороший». Примерно так и в таком духе и должен высказываться поэт. По причинам, которые перечислять было бы слишком долго, церковь, образование, правосудие и некоторые другие социальные институции в России всегда находились в состоянии крайне неудовлетворительном и со своими обязанностями не справлялись. И случилось так, что литературе пришлось взять на себя многие из этих функций. Это ситуация, насколько я понимаю, уникальная. Литература взяла на себя так называемую «учительскую» роль. Она стала средоточием духовной жизни народа, арбитром его нравственного облика. Со временем эта тенденция — учить и судить — превратилась в традицию. Подобная традиция таит в себе для писателя не только преимущества, но и серьезные опасности. Из XIX века в сознание русского читателя по инерции перешло представление о том, что у нас — великая литература. И мы более или менее автоматически стали выдавать желаемое за сущее. На протяжении полувека в ранг великих писателей официально и неофициально было возведено не менее дюжины авторов, чье творчество по тем или иным причинам оказывалось в центре общественного внимания. Но великим писателем является тот писатель, который привносит в мир новую духовную идею. Как, например, Достоевский, сказавший, что в человеке две бездны — Зла и Добра, и что человек не выбирает между ними, но мечется, как маятник. Или — Мелвилл, сказавший, что в поединке Добра со Злом победителя не существует: они взаимно уничтожают друг друга, что воспринимается как трагедия гибели двух высших человеческих категорий, вернее — трагедия человека в качестве зрителя этой гибели. В этом смысле в русской литературе ХХ века ничего особенного не происходило, кроме, пожалуй, одного романа и двух повестей Андрея Платонова, кончившего свои дни, подметая улицы. Все остальное представляет интерес скорее историографический — а для западного читателя — почти этнографический. Это литература, характеризующаяся гурманством стиля или остротой социального наблюдения, иногда и тем и другимвместе, но в вышеуказанном смысле эту литературу великой назвать нельзя. Первой из опасностей, возникающих при отождествлении писателем себя с «учительской традицией», является возникающее почти автоматически ощущение своей априорной правоты и интеллектуальной неподсудности. Если у писателя хватает внутренней трезвости, он выдерживает свои идеи некоторое время под спудом. Если не хватает — он начинает вещать. Ибо — в результате проводившейся десятилетиями политики духовной кастрации — мы все — интеллигенты в первом поколении, и наши идеи (не говоря уже о стиле) обладают для нас почти гипнотическим обаянием первородства. Отсутствие сколько-нибудь серьезного критицизма, проводящегося топографически сверху, но в квалификационном отношении снизу, довершает дело. Хуже всего то, что большинство тезисов и, главное, антитез, содержащихся в современной советской литературе, детерминировано официальной точкой зрения. Это отрицание, находящееся на том же самом уровне, что и утверждение. Если же этот уровень хоть на миллиметр преодолевается, то раздается такой гром аплодисментов — пусть и неофициальных, — который начисто заглушает голос Музы. Ко всему этому следует прибавить психологию подвижничества, резистанса, ибо условия, в которых приходится работать, никак нельзя назвать идеальными; тут и система редакторов, и цензура, и довольно удушливый климат официального позитивизма. Кроме того, существует и просто конкуренция коллег, конкуренция эстаблишмента, стоящего у кормушки и совершенно не желающего тесниться. Не следует думать, будто молчание или кошмарные судьбы лучших писателей нашего времени — результат чистого политического террора. Это также и результат конкуренции; ибо репрессии против того или иного писателя редко происходят без гласной или безгласной санкции его коллег. Так, судьбу М. М. Зощенко во многом определило пожатие плечами В. Катаева. Если учесть эти телодвижения, регулярные тематические партинструктажи, негласный геноцид или просто антисемитизм, закулисную грызню и бешеное желание каждого главного редактора сохранить место, математически беспредельные сроки оттяжек и прочее, то, конечно, мужеству людей, посвятивших себя литературе, нельзя не подивиться, а им самим — нельзя не уважать себя. Сказанное относится, главным образом, к положению в прозе, как в рамках, так и вне рамок Союза писателей. Вполне возможно, что картина, набросанная мной, не полна или неверна в деталях, но общий вид примерно таков. Я не был членом Союза писателей и не испытывал сколько-нибудь сильного желания им стать. Не из обскурантизма и не из-за высоких принципов, но потому что меня вполне устраивали те условия работы, в которых я находился, потому что сама работа отнимала довольно много времени и душевной энергии, и жалко было тратить остававшееся на хитросплетения внутреннеполитической жизни литературного мира. Я был членом профсоюза литераторов при Министерстве культуры, и профсоюзный билет более или менее ограждал меня от неприятностей, возможных для человека, не имеющего штампа с места работы в паспорте. Источником моего существования служили переводы, и в этой области я не испытывал никакого остракизма: работы всегда было слишком много — так много, что порой она мешала заниматься собственными делами, то есть сочинительством. Я зарабатывал около ста рублей в месяц, и этого для меня было достаточно. Меня мало беспокоило, что стихи мои не печатаются. Прежде всего потому, что поэзия — это скорее подход к вещам, к жизни, а не типографская продукция. Разумеется, мне бывало приятно, когда мои стихи печатались, но мне гораздо интереснее было просто писать их и думать то, что я думал. Я не очень люблю параллели между видами искусства, но хочу сказать, что художнику приятней работать над картиной, чем слышать то, что ему о ней, вывешенной, говорят. Пусть даже и знатоки. Работа сама по себе куда интереснее, чем судьба продукта, в этом я расхожусь с Марксом. Как, в конце концов, можно представить себе торжество художника, особенно поэта? В чем оно должно выражаться? Цветы, прожекторы, поцелуй кинозвезды? Я думаю, что торжеством Фроста было не присутствие на инаугурационной церемонии Джона Кеннеди, но день, когда он поставил точку в стихотворении «West-Running Brook». Ибо у искусства нет внешнего измерения. Оно всегда индивидуально: в момент созидания — художником, в момент потребления (восприятия) — зрителем. Оно не нуждается в посредниках и даже когда труд окончен, чуждо автору. Автору можно сказать спасибо, но можно и не говорить: максимум — созидание, а не награда за него. Я любил заниматься своим делом, и если за это даже приходилось расплачиваться кое-какими неприятностями — что ж, я всегда был более или менее готов. Готов и сейчас. Разница между положением писателя на Востоке и на Западе, по сути дела, не слишком велика. И там, и здесь он пытается прошибить лбом довольно толстую стену. В первом случае стена реагирует на малейшее головы к ней прикосновение таким образом, что это угрожает физическому состоянию писателя. Во втором — стена хранит молчание, и это угрожает состоянию психическому. Я, правду сказать, не знаю, что страшнее. Хуже всего, когда имеет место сочетание, а для многих из нас оно существовало. Говоря «нас», я имею в виду большую группу литераторов послевоенного поколения, точнее — так называемое «поколение 56-го года». Это поколение, для которого первым криком жизни было Венгерское восстание. Боль, шок, горе, стыд за собственное бессилие — не знаю, как назвать этот комплекс чувств, которые тогда мы испытали и с которых началась наша сознательная жизнь. Ничего подобного мы уже больше не испытывали, даже в августе 1968-го. Это была трагедия не только политического свойства: как и всякая настоящая трагедия, она носила еще и метафизический характер. Мы довольно быстро поняли, что дело не в политике, но в миропорядке, и — каждый по-своему — миропорядок этот стали исследовать. Так возникла наша литература, судьба которой оформила характер и наших личных судеб. С течением времени местоимение «мы» распалось и превратилось в скромную цифру нескольких сильных «я». И каждое из этих «я» пошло своим длинным, извилистым и, во всяком случае, очень тяжелым путем к собственной реализации. Каждое «я» прошло через поиски собственного стиля, собственной философии, через сомнение в своих силах и через сознание собственной значительности, через личные трагедии и через искус капитуляции. Одни приняли статус-кво, другие сели в сумасшедший дом, третьи занялись литературной поденщиной, четвертые ударились в мистицизм, пятые замкнулись в самих себе, в башне из херовой кости. Осталось несколько человек, благодаря душевной твердости которых, сейчас, сидя за тридевять земель от них, я чувствую, что за литературу на русском языке можно быть более или менее спокойным. Я не называю их имен не только по соображениям их безопасности, но также и потому, что не вижу смысла называть их здесь, если они почти что безымянны дома. Потому что литература не есть сфера журналистики. Потому что не хочу, чтобы скорые на руку ньюзмены зачислили их в диссиденты, в оппозиционеры, в борцы. Они ими не являются, они являются писателями. Необъясним и отвратителен газетный истерический взгляд на литературу. Не парадокс ли, что журналист пишет о писателе? Информация о литературе — что это такое? Зачем тогда собственно литература? Нужны книги, а не статьи «о». Ныне уже существует огромная культура «о», затмевающая самые объекты. Пар на крышке кастрюли, где кипит суп, голода не утоляет. Я приехал в Америку и буду здесь жить. Надеюсь, что смогу заниматься своим делом, то есть сочинительством, как и прежде. Я увидел новую землю, но не новое небо. Разумеется, будущее внушает бульшие опасения, чем когда бы то ни было. Ибо если прежде я не мог писать, это объяснялось обстоятельствами скорее внутренними, чем внешними. Сомнения, которые овладевали мною и приводили время от времени к молчанию, я думаю, знакомы каждому сколько-нибудь серьезному литератору. Это скверное время, когда кажется, что все, что ты мог сделать, сделано, что больше нечего сказать, что ты исчерпал себя, что хорошо знаешь цену своим приемам; что твоя литература лучше, чем ты сам. В результате наступает некоторый паралич. От сомнений такого рода я не буду избавлен и в будущем, я это знаю. И более или менее к этому готов, ибо, мне кажется, знаю, как с этим бороться. Но я предвижу и другие поводы для паралича: наличие иной языковой среды. Я не думаю, что это может разрушить сознание, но мешать его работе — может. Даже не наличие новой, но отсутствие старой. Для того чтобы писать на языке хорошо, надо слышать его — в пивных, в трамваях, в гастрономе. Как с этим бороться, я еще не придумал. Но надеюсь, что язык путешествует вместе с человеком. И надеюсь, что доставлю русский язык в то место, куда прибуду сам. На все, в конце концов, воля Божья. Перефразируя одного немецкого писателя, оказавшегося тридцать пять лет назад в похожей ситуации: «Die Russische Dichtung ist da wo ich bin». В общем, предыдущая жизнь, жизнь дома, кажется мне сейчас более комфортабельной в психическом смысле, нежели предстоящая. Большинство обстоятельств, с которыми приходилось бороться, были физическими, материальными. Физическому давлению, сколь бы высокий характер оно ни носило, сопротивляться все-таки легче. Этому можно научиться, в этом можно даже достичь известного артистизма. Думаю, что я его достиг. Это всего лишь наука игнорировать реальность. Надеюсь, что мои познания в этой сфере мне помогут — в той мере, в какой это необходимо, чтобы писать на родном языке, каковое занятие, казавшееся мне прежде моим личным делом, я считаю теперь моим личным долгом. Что касается давления психического, то тут никто за себя ручаться не может, но надеюсь, что иммунитет все-таки выработается. Писатель — одинокий путешественник, и ему никто не помощник. Общество всегда — более или менее — враг. И когда оно его отвергает, и когда принимает. Во всяком случае, и то и другое оно делает в грубой форме. И не только в силу своего личного, но и в силу видимого мной окружающего опыта, я все больше и больше убеждаюсь в правоте Святого Павла, назвавшего землю «юдолью плача». Человек, как слагаемое, от перестановки ничего не выигрывает. Трагедию можно обменять только на трагедию. Это старая истина. Единственное, что делает ее современной, это ощущение абсурда при виде ее — трагедии — героев. Так же, как и при виде ее зрителей. Иосиф Бродский, 1972 Эссе было написано по-русски по просьбе газеты «The New York Times» в 1972 году и опубликовано в переводе Карла Проффера (Carl Proffer) в воскресном приложении к ней: «Say Poet Brodsky, Ex of the Soviet Union: „A Writer is a Lonely Traveller, and No One is His Helper“» («The New York Times Magazine», 1 October 1972. P 11, 78-79, 82-84, 86-87). Машинопись русского текста сохранилась в нью-йоркском архиве поэта; он был впервые опубликован в журнале «Звезда» (2000. № 5. С. 3-9).