Сонная болезнь — самая загадочная эпидемия

Примерно сто лет назад мир охватила таинственная эпидемия, получившая название летаргический энцефалит. Миллионы людей превращались в живые статуи, замирая на месте и переставая реагировать на внешние раздражители. Первые случаи заболевания появились еще до начала Первой мировой войны, а спустя пару лет летаргический энцефалит превратился в настоящую эпидемию. До сих пор ученые пытаются разгадать загадку страшного заболевания, но пока безрезультатно. Болезнь распространилась по всему миру одновременно с испанским гриппом, и именно потому о «сонном вирусе» упоминается не слишком часто, хотя его жертвами стали около 5 миллионов человек. Первыми весь ужас болезни испытали на себе солдаты, именно поэтому первое время считалось, что эпидемия была вызвана горчичным газом, распыляемым войсками. Но позже жертвы начали появляться и среди гражданского населения. Впервые заболевание описал австрийский врач Константин фон Экономо, он же ввел определение «летаргический энцефалит». Симптомы сонной болезни проявлялись достаточно быстро. У больного начинались сильные головные боли, иногда сопровождающиеся симптомами обычной простуды (насморк, усталость). Затем наступало состояние сонливости, которое сопровождалось периодами бреда и просветления. Спустя несколько недель сонливость приводила к смерти. Иногда больные впадали в кому, от которой их не удавалось пробудить. Часть людей испытывала проблемы противоположного характера — им просто не удавалось уснуть в течение недели, двух. В результате этого происходили очень серьезные нарушения (были разрушены церебральные механизмы сна). Люди становились возбужденными, отсутствие сна доводило их до безумия. После 7-15 дней наступала смерть от истощения. После этого стало ясно, насколько важен нормальный сон для человека. За 10 лет миллионы людей подверглись заражению этой таинственной эпидемией. Закончилась она в 1927 году. Из пяти миллионов человек третья часть погибла, еще 20% не могли жить самостоятельно и требовали специального ухода. Эпидемия не щадила никого, но более всего ей были подвержены люди в возрасте от 15 до 35 лет. Константин фон Экономо в результате вскрытия определил, что его пациенты умирали из-за пораженного гипоталамуса — отдела мозга, отвечающего за высшие функции: память, эмоциональное состояние, сон и прочее. Что именно вызывало это воспаление, узнать не удалось по сей день, поэтому было сделано предположение, что всему виной стал вирус. Он передавался воздушно-капельным путем, поэтому зараженного человека изолировали. Лечить летаргический энцефалит пытались лекарствами, которые использовались при болезни Паркинсона. Чтобы впоследствии найти причину болезни, ученые законсервировали мозг пациента, умершего от энцефалитной летаргии. Некоторые ученые полагают, что сонная болезнь может вернуться в любой момент, хотя об этой эпидемии давным-давно не слышно. Несколько лет назад весь мир всполошила новость, что эпидемия возникла в Казахстане. В селе, где проживали около 500 человек, примерно 130 жителей уснули на несколько дней. В этот раз все обошлось — люди просто очнулись спустя время. Как оказалось, это было вовсе не заболевание. Во времена Советского союза около поселка работало несколько урановых шахт. В один момент они стали выпускать угарный газ, которым и отравилась большая часть населения. В 1990 году по мемуарам невролога Оливера Сакса был снят фильм «Пробуждение». В основу сюжета положены реальные события. В фильме рассказывается о пациентах, переживших сонную болезнь, но получивших в результате этого двигательные расстройства. Интересно, что в фильме появилась пациентка доктора Сакса, страдающая от сонной болезни. Она единственная дожила до этого времени.

10 правил воспитания детей по Толстому

Лев Толстой вошел в историю не только как классик мировой литературы, но и как педагог. В 31 год он открыл свою школу в Ясной Поляне, в которой бесплатно обучал крестьянских детей по своей методике. Принципы его воспитания и образования были новаторскими для XIX века, а что мы скажем о них сегодня? Не портить воспитанием Толстой говорил: детский возраст — это первообраз гармонии, которую портят и уничтожают. По мнению классика, любое воспитание — попытка загнать ребенка в рамки, подчинить правилам и законам взрослого мира. Лучше всего отказаться от целенаправленного воспитания. Это не значит, что с детьми не нужно заниматься, но следует развивать то, что в них уже есть, и ценить «первобытную красоту». «Человек всякий живет только затем, чтобы проявить свою индивидуальность. Воспитание стирает ее», — писал Толстой. Не наказывать Толстой был ярым противником насилия: он категорично заявлял, что в школе не может быть розг, а ученика нельзя наказывать за невыученные уроки. Отмена любых наказаний в Яснополянской школе стала новаторством для XIX века. Современники сомневались, может ли такая методика быть эффективной, и спорили: «Все это очень справедливо, но согласитесь, что без розги иногда невозможно и что надо иногда заставлять учить наизусть». Не скрывать свои недостатки Классик был уверен: дети значительно проницательнее взрослых — и советовал родителям сперва обнаружить свои слабые стороны. В противном случае дети уличат в лицемерии и не будут прислушиваться к мнению старших. Учить полезному Толстой критически относился к тому, как был устроен учебный процесс в России XIX века. Он возмущался, что для получения аттестата ученикам приходится зубрить теорию, которую потом невозможно применить в профессии. Латынь, философия, церковные науки казались писателю архаикой. По его мнению, намного важнее знания, которые пригодятся в жизни, а ученики имеют право самостоятельно выбирать, что изучать. Воспитывать самостоятельность Толстой говорил, что люди из народа — те, кто не обучались в гимназиях и университетах — «свежее, сильнее, могучее, самостоятельнее, справедливее, человечнее и, главное — нужнее людей, как бы то ни было воспитанных». Именно поэтому один из основных заветов обучения в его Яснополянской школе был такой: не заставлять детей подчиняться жестким правилам, а воспитать в свободе и учить самостоятельности. Разрешить недовольства В Яснополянской школе, помимо уроков, часто проводили беседы. На этих встречах учителя и ученики обсуждали все, что считали важным: вопросы науки, новости, учебный процесс. Ученики могли высказывать свою точку зрения и даже критиковать учителей. Свободное воспитание, которое воспевал Толстой, подразумевало честный и открытый разговор. Развивать воображение Воспитание и образование — это не только изучение учебников. Писатель отмечал, что на формирование личности ребенка воздействует все, что его окружает: «детские игры, страдания, наказания родителей, книги, работы, учение насильственное и свободное, искусства, науки, жизнь — все образовывает». Познавая мир, ребенок развивает воображение и творческие способности. Огромной ошибкой Толстой считал обучение по четкой методике, вместо того чтобы лишь направить ребенка в изучении мира во всем его многообразии. Учить понятно Свободное образование было неприемлемо для гимназий или университетов XIX века, где учеников насильно, иногда под страхом телесных наказаний, заставляли заучивать уроки. Толстой построил учебный процесс без принуждения к образованию и стремился учить так, чтобы ребенок получал от этого удовольствие. Основные советы учителям писатель собрал в брошюре «Общие замечания для учителя», где рекомендовал пристально наблюдать за душевным и физическим состоянием учеников, а вместо сухих терминов преподносить ребятам впечатления. Быть человечнее «И дети смотрят на воспитателя не как на разум, а как на человека», — писал Толстой. Знания, правила, науки — меньшее, чему может научить ребенка взрослый человек. Наблюдая за родителями и учителями, дети делают выводы о том, что значит быть хорошим человеком, как следует себя вести в обществе и по каким законам жить. Детскую проницательность нельзя обмануть ни знаниями, ни правами. Самому жить хорошо По Толстому, дети — чисты, невинны и безгрешны от природы. Взрослея, они познают мир, ориентируясь прежде всего на поведение родителей и близких людей. Поэтому главный завет всей толстовской педагогики — в первую очередь заботиться не о воспитании молодого поколения, а совершенствовать самого себя. Автор: Мария Соловьева

Неразгаданные тайны Земли

Откуда взялась вся вода? Вода, вода, вода — повсюду. Она занимает 70% поверхности Земли, получившей за это прозвище «Голубая планета». И все же, откуда она взялась? Почему ее так много на нашей планете, в то время как во всей Солнечной системе ее почти нигде нет? Большинство ученых считают, что, когда Земля сформировалась около четырех с половиной миллиардов лет назад, она была сухой, каменистой планетой. Самая популярная научная теория утверждает, что H2O «прибыла» на Землю в виде нескольких огромных астероидов, заполненных льдом. Другое предположение — вода была вокруг с момента образования Земли, формирующаяся планета сохранила ее из облака газа и пыли, которые сформировали Солнечную систему. Однако, как бы то ни было, это, безусловно, хорошо для земных форм жизни. Это самые загадочные тайны Вселенной. А как насчет кислорода? Еще одна вещь, которая оказалась очень полезной для существ, живущих на Земле — кислород. И хотя мы знаем, как он возник — около 2,5 миллиардов лет назад микроскопические существа, называемые цианобактериями, выделяли кислород, заполняя им атмосферу — события следующих нескольких эонов менее ясны. После этого уровень кислорода в атмосфере Земли поднимался и опускался, пока наконец не стабилизировался около 540 миллионов лет назад. С тех пор он остается примерно на том же уровне, что и сегодня. Но что заставило его внезапно стабилизироваться? Это остается одной из самых больших научных загадок о нашей планете. Что вызвало Кембрийский взрыв? Нет, Кембрийский взрыв не был похож на Большой Взрыв. Вместо этого он относится к «взрыву» сложной жизни, который произошел на Земле около 540 миллионов лет назад. На протяжении большей части истории Земли жизнь состояла в основном из бактерий, эукариот и ультра-простых растений. Но в начале кембрийского периода эволюция претерпела скачок роста, и сложные существа начали развиваться с невиданной прежде скоростью. Внезапно у живых существ появились мозг, глаза и скелет. Большинство существ, живущих сегодня, могут проследить свою родословную до Кембрийского периода. Некоторые ученые считают, что Кембрийский взрыв произошел из-за вышеупомянутого кислорода, который стабилизировался примерно в то же время. Другие полагают, что этому способствовали такие факторы, как повышение температуры Земли и развитие мелководной среды. Сможем ли мы когда-нибудь предсказывать землетрясения? Несмотря на все наши интенсивные исследования Земли и того, как она работает, мы до сих пор не смогли придумать способ точного прогнозирования землетрясений. Мы, конечно, можем попытаться, но наша современная технология может предсказать их с такой же точностью, как прогноз погоды, и мы все знаем, как это происходит. Мы знаем, что землетрясения начинаются, когда плиты трескаются под землей и посылают сейсмические волны к поверхности, но мы не выяснили, почему это происходит, или как это предсказать. Когда началась тектоника плит? Отчасти причина, по которой предсказывать землетрясения так сложно, заключается в том, что мы мало знаем о процессе, который их вызывает. Земная кора состоит из нескольких сдвигающихся тектонических плит. Однако ученые могут только гадать о том, когда и как начался этот процесс. Одна из причин, по которой так трудно раскрыть тайны этих плит, заключается в том, что практически нет геологических доказательств, оставшихся с такого давнего времени. Ученые могут приблизительно предположить, что тектоническая активность началась около трех миллиардов лет назад, но как она началась, остается только догадываться. Что внутри ядра Земли? Хотя может показаться, что люди успешно исследовали самые дальние уголки нашей планеты, мы только «поцарапали» поверхность. Земля гораздо больше, чем ее поверхность; большая часть сферической планеты остается практически неисследованной. Причина этого, конечно, в том, что условия под поверхностью Земли совершенно не гостеприимны. Мы знаем, что слой под корой, мантия, состоит в основном из твердых силикатных пород. Но само сердце нашей планеты остается загадкой. В течение многих лет ученые считали, что железо и никель составляют внутренний слой земли. Однако в 1950-х годах они обнаружили, что эти элементы были недостаточно легкими, чтобы объяснить плотность ядра. Что на самом деле произошло с динозаврами? Бедные динозавры. В течение миллионов лет они были бесспорными правителями доисторического мира, увы, сегодня они не что иное, как источник музейного очарования и кинематографического зрелища. Что именно заставило эти массивные существа встретить свой эволюционный конец 65 миллионов лет назад? Есть несколько распространенных теорий: одна предполагает, что гигантский астероид столкнулся с Землей. Другая — что это была катастрофическая серия извержений вулканов. В любом случае результат был бы примерно одинаковым: пыль и мусор закрыли бы солнце, повредив таким процессам, как фотосинтез. Температура Земли также опасно повысилась бы из-за всех парниковых газов в атмосфере. Гипотезы об астероидной и вулканической активности подкреплены значительными научными открытиями. Еще одна научная загадка, которая недавно была решена: как на самом деле звучал тираннозавр Рекс! Как образовалась Луна? Ученые не уверены, как Земля получила своего партнера по орбите. Многие считают, что Луна появилась из-за столкновения между формирующейся Землей и немного меньшей протопланетой. Однако исследования показали, что химический состав Луны очень похож на химический состав Земли. Это говорит о том, что Луна, возможно, не была отдельным телом, а была фактически сформирована из куска самой планеты Земля. Третья теория предполагает, что Луна была отдельным телом, которое было втянуто на орбиту Земли, дает лучшее объяснение того, почему только одна сторона Луны обращена к нам. Как Земля получила свое название? Вот забавный факт: Земля — единственная планета в нашей Солнечной системе, чье имя не происходит от римского или греческого бога. Название «Земля» происходит от древнеанглийских и немецких слов, но никто не знает точно, когда и кем оно было придумано. Основная теория, почему имя Земли не происходит из мифологии, заключается в том, что древние люди не знали, что Земля была планетой, как все остальные. Они думали, что другие планеты были небесными телами, вращающимися вокруг Земли, и назвали их соответственно. Однако конкретных доказательств этой теории нет. Как образовались сибирские кратеры? Эти кратеры — одна из самых странных и самых последних геологических тайн Земли. Расположенные на полуостровах Ямал и Гыдан, эти массивные зияющие дыры были обнаружены в 2014 году и с тех пор не перестают меняться. Они стали больше и многочисленнее. Люди предложили все, от метеоритного удара до пресловутых инопланетян! Наиболее распространенное объяснение предполагает, что они происходят из пузырьков газа метана, лопающихся при нагревании сибирской вечной мерзлоты, но на самом деле это может быть не так. По материалам статьи «10 Biggest Unsolved Mysteries About Planet Earth» Meghan Jones Перевод: Мария Петрова

10 высказываний Януша Корчака

Януш Корчак является всемирно известным педагогом, врачом и писателем. Во время Второй мировой войны он добровольно отправился в концентрационный лагерь, не бросив своих воспитанников. В результате, все сироты, включая его самого, погибли в газовой камере. При этом лично ему многократно предлагали свободу, но он наотрез отказался оставлять детей. Эти высказывания пронизаны глубоким пониманием жизни и любовью к детям. Я познал и бедность, и достаток и понял, что можно оставаться достойным человеком в обоих состояниях и что обеспеченный человек может быть глубоко несчастен. Добрый человек — это тот, кто наделен достаточной силой воображения, чтобы представить себе, каково приходится другому. Страдания не облагораживают людей, даже евреев. Прежде чем вступать в войну ради чего бы то ни было, вам следует остановиться и подумать о невинных детях, которые будут искалечены, убиты или осиротеют. Существуют проблемы, которые, как окровавленные лохмотья, лежат прямо поперек тротуара. А люди переходят на другую сторону улицы или отворачиваются, чтобы не видеть. Я заметил, что только глупые люди хотят, чтобы все были одинаковые. Кто умён, тот рад, что на свете есть день и ночь, лето и зима, молодые и старые, что есть и бабочки, и птицы, и разного цвета цветы и глаза и что есть и девочки, и мальчики. Одна из грубейших ошибок считать, что педагогика является наукой о ребёнке, а не о человеке. Вспыльчивый ребёнок, не помня себя, ударил; взрослый, не помня себя, убил. У простодушного ребёнка выманили игрушку; у взрослого — подпись на векселе. Легкомысленный ребёнок за десятку, данную ему на тетрадь, купил конфет; взрослый проиграл в карты все своё состояние. Детей нет — есть люди, но с иным масштабом понятий, иным запасом опыта, иными влечениями, иной игрой чувств... Усилия взрослых направлены, в сущности, на то, чтобы сделать ребёнка удобным для себя. Как-то я спросил в классе, кем кто хочет быть. Один мальчик сказал: «Волшебником». Все засмеялись. Мальчик смутился и прибавил: «Я буду, наверное, судья, как мой папа, но ведь вы спрашивали, кем я хочу быть?» Не знаю, что следует сказать на прощание детям. Но одну мысль хорошо бы донести до них со всей ясностью: каждый свободен выбирать свою дорогу.

Мишель Фуко: философ психиатрии

Франция XX века известна расцветом в области философии. Многие имена, повлиявшие на развитие науки в той или иной мере, были на слуху в это время. Среди них такие известные философы-литераторы как Жан Поль Сартр, Симона де Бовуар, Альбер Камю и менее популярные деятели — Гастон Берже, Мишель Анри и другие. Где-то между столь громкими именами и выдающимися философами своего времени находится Мишель Фуко. Родившемуся в 1926 году в семье врача мальчику было суждено стать не только выдающимся преподавателем, но и автором многих значимых работ о власти, тюрьме, безумии, сексуальности, познании и многом другом. Будущий философ обучался в иезуитской школе, затем в колледже Святого Станислава, где отличался особыми успехами в учебе, знанием многих языков, истории и философии. Сначала Фуко не удалось поступить в один из самых престижных вузов Франции — Высшую нормальную школу, находящуюся в Сорбонне, поэтому он был вынужден обучаться в одном из лицеев Парижа. Благодаря счастливому стечению обстоятельств, именно здесь Фуко обрел интерес к философии. Мыслитель готовился к экзаменам во второй раз. Эта попытка стала более успешной: будущий ученый со своими результатами оказался четвертым во всей Франции. Исследователи жизни философа отмечают, что студенческая жизнь давалась ему весьма трудно. Мишель Фуко плохо справлялся с существованием в коллективе, нередко участвовал в спорах и конфликтах. Этот период жизни Мишеля знаменит его попыткой самоубийства, причиной для которого, возможно, послужили переживания по поводу его нетрадиционной сексуальной ориентации. Фуко продолжал изучать философские тексты, здесь же, в университете, зародился его интерес к психологии. По итогу, в Сорбонне он получил степени лиценциата по философии и психологии. В течение нескольких последующих лет он продолжал своё обучение, затем проводил лекции и семинары по психологии, в то же время работая стажером в психиатрической клинике и тюремной больнице. Деятельность в сфере психиатрии заняла не слишком продолжительное время в жизни Фуко. Сославшись на сложность работы с лоботомией и электрошоковой терапией, мыслитель покинул данные места работы и приступил к осмыслению и описанию такой деятельности. В дальнейшем у Мишеля Фуко выйдет несколько работ о психиатрии и о тюрьме. В 1955 году ученый переезжает в Швецию, где занимает должность преподавателя французского языка и директора «Французского дома», пытаясь распространять французскую культуру. Следующие несколько лет жизни философа прошли в разъездах по Европе. Ему удалось пожить в нескольких странах, занимаясь продвижением культуры Франции. В 1960 году Фуко возвращается на родину, встречает здесь своего спутника жизни — Даниэла Дефера, студента Высшей нормальной школы, которую когда-то закончил сам Фуко. Мыслитель продолжал читать лекции, которые впоследствии стали основой для его книг. Известность Мишелю Фуко принесла его диссертация «История безумия», также изданная в качестве книги. Философ умер в 1984 году. Его родные говорили о том, что Мишель чувствовал свою близкую смерть и поэтому много работал, стараясь завершить «Историю сексуальности», четвертый том которой так и не был дописан, а незадолго до своей кончины Фуко запретил посмертно издавать любые из его незаконченных работ. Среди основных трудов Мишеля Фуко «История безумия в классическую эпоху», в которой он размышляет о появлении психиатрии, о становлении клиник, о методах лечения, о самом понятии «безумия», об отношении социума к этим вопросам; «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы», где ведется изучение природы и назначения наказаний, отношений между властью, обществом и переступившими закон; «Слова и вещи», являющаяся одной из самых сложных работ Фуко, в большей степени она посвящена познанию, мышлению, природе человека. Автор: Мария Петрова

Подлинная история Синей Бороды

Кто не слышал о злодее, увековеченном Шарлем Перро под именем Синей Бороды? С тех пор как история была напечатана в 1697 году в сборнике «Сказки моей матушки Гусыни...», ее читали все дети Европы, а вот откуда она появилась, известно не каждому взрослому. Считается, что прообразом Синей Бороды послужил Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Рэ, маршал Франции, герой Столетней войны, современник и соратник знаменитой Жанны д’Арк. Вот только справедливо ли достались ему «лавры» убийцы и колдуна? Утром 26 октября 1440 года площадь перед нантским кафедральным собором была запружена огромной толпой. Всем хотелось поглядеть на казнь знатного сеньора, обвиненного в чудовищных преступлениях. В соборе маршал Жиль де Рэ каялся и просил прощения. У церкви — за вероотступничество, ересь, богохульство и колдовство. У своего сеньора, герцога Жана Бретонского, — за многочисленные убийства малолетних детей. Церемония не была долгой — уже в десятом часу с площади к месту казни тронулась процессия повозок: на первой — сам маршал, за ним — двое его ближайших слуг-телохранителей и, по их собственным показаниям, помощников в нечестивых делах — Анри Гриар и Этьен Корийо. Эти двое, люди незнатные, полчаса спустя будут заживо сожжены на костре. Их господина палач задушит гарротой, «символически» подожжет хворост под мертвым телом, тут же вытащит труп, который и передадут родственникам. Те, впрочем, остерегутся хоронить «изверга» в фамильном склепе — он найдет вечное упокоение под безымянной плитой в кармелитском монастыре на окраине Нанта... Наперсник дофина «Жил-был человек, у которого были красивые дома и в городе, и в деревне, посуда, золотая и серебряная, мебель вся в вышивках и кареты, сверху донизу позолоченные. Но, к несчастью, у этого человека была синяя борода, и она делала его таким гадким и таким страшным, что не было ни одной женщины или девушки, которая не убежала бы, увидев его». Уже в самом начале сказки, похоже, содержится первый навет на героя нашей истории, носившего, судя по портретам, аккуратно подстриженную темную бородку. Жиль де Рэ, рожденный в 1404 году в замке Машкуль на границе Бретани и Анжу, — отпрыск старинного и знатного рода, давшего Франции двенадцать маршалов и шесть коннетаблей (носитель этой должности соединял обязанности главнокомандующего и военного министра). О его детстве источники ничего не говорят, что обычно для той смутной эпохи. Известны лишь самые общие сведения. В 1415-м одиннадцатилетний Жиль и его младший брат Рене лишились обоих родителей: отец Ги де Лаваль, барон де Рэ, погиб то ли на войне, то ли на дуэли, матушка скончалась чуть раньше, а дети оказались под опекой своего деда Жана де Краона. Тот, видимо, приложил немало сил, чтобы привить Жилю любовь к чтению и наукам — занятиям, вообще-то, не слишком популярным у довольно грубого в те времена рыцарства. Во всяком случае, в зрелом возрасте его воспитанник страстно собирал древности и проявлял крайнюю пытливость ума. Проведя большую часть жизни в седле и на поле брани, он тем не менее умудрился составить богатую библиотеку и никогда не жалел денег на ее пополнение. Еще в юном возрасте этот блестящий рыцарь выгодно (но, заметьте, в первый и единственный раз!) женился на девице Катрин, внучке виконта де Туара, и получил вдобавок к и без того немалому состоянию два миллиона ливров приданого и обширные земли в Пуату (в том числе замок Тиффож, которому суждено будет сыграть немалую роль в его дальнейшей судьбе). Женой он интересовался мало и почти не уделял ей внимания. Достаточно сказать, что родилась у них — в 1429 году — только одна дочь, Мари де Лаваль. А вот богатством своим барон де Рэ пользовался, по крайней мере, любовно, внимательно и рачительно. В краткий срок оно помогло расположить к себе наследника, принца Карла Валуа, и получить место в его свите. Молодой дофин, почти ровесник Жиля, в отличие от своего нового придворного вечно жил у края финансовой пропасти, в силу чего его шансы на французскую корону приближались к нулю. Да и корона-то была призрачной: половину страны уже давно прочно занимали англичане и их союзники бургундцы, а во многих провинциях хозяйничали местные феодалы. Бедному во всех отношениях принцу с трудом удавалось удерживать только города в долине Луары, и при этом он и носа не высовывал из своей резиденции в Шинонском замке. Бушующая кругом Столетняя война и определила поприще нашего героя. Он решился сделать ставку на дофина Карла, в те годы правильность этого выбора была совсем не очевидна. Однако барон не изменил ему и не просчитался. Национальный герой В Жиле де Рэ текла кровь прославленного коннетабля Бертрана Дюгесклена — знаменитейшего из полководцев страны, погибшего в 1380 году. Конечно, внучатому племяннику «грозы англичан» не давали покоя лавры знаменитого предка. И ему удалось достичь столь же громкой славы. Преодолевая вялость и апатию своего сюзерена и друга Карла, барон де Рэ не жалел сил и средств. Он за свой собственный счет формировал крупные отряды и совершал — с 1422 по 1429 год — весьма удачные рейды по землям, занятым врагом, штурмом взял несколько замков и, наконец, покрыл себя общенациональной славой, сражаясь рука об руку с Жанной д’Арк под Орлеаном и при Жаржо. За эти подвиги Монморанси-Лаваль уже в 25 лет стал маршалом Франции — случай беспрецедентный! Злые языки утверждали, что случилось это благодаря тому, что барон де Рэ на свои деньги содержал не только войско, но и Карла со всем его двором, оплачивая всевозможные пиры, охоты и прочие увеселения, которые так обожал дофин. Впрочем, и действительные военные подвиги маршала никто не ставил под сомнение. После памятной Орлеанской победы в мае 1429 года война покатилась к успешному для Карла концу. 17 июля того же года он короновался в Реймсе — месте, где традиционно с 498 года венчались на царство французские короли. Победа Валуа уже вызывала так мало сомнений, что Жиль де Рэ счел уместным осторожно дать понять новоиспеченному государю, что теперь, когда все идет хорошо, пора начать расплачиваться по займам. И, как нередко бывает в подобных случаях, маршал не только не получил обратно потраченные средства, но вдобавок еще впал в немилость и был удален от двора. Ведь хорошо известно: маленький долг рождает должника, большой — врага. Ошибка Жиля де Рэ С 1433 года наш герой — официально в отставке. Он тихонько живет себе в замке Тиффож в глухой Бретани и от скуки зачитывается книгами по алхимии. В конце концов, в ней была и насущная нужда — его финансовые дела шли все так же скверно, а надежда поправить их возвратом королевского долга улетучилась. Видимо, в поисках выхода из денежных затруднений Жиль де Рэ совершает и главную стратегическую ошибку в жизни. В 1436 году он радушно принимает у себя нового дофина — Людовика. Принимает как сына своего старого боевого друга и короля. Барон не мог не знать, что дофин, будущий король Людовик XI, хитрейший из монархов Европы, уже сейчас интригует против отца и в поместьях маршала, собственно, укрывается от монаршего гнева. Хорошо зная Карла, как же мог он сомневаться, что тень вражды отца и сына ляжет на него самым непосредственным образом (пусть даже формально визит Людовика был представлен ему как «инспекторская» проверка). Наказание последовало незамедлительно. Чтобы добыть хоть какую-то наличность, маршалу приходилось закладывать недвижимость — то один замок, то другой... Операции эти были абсолютно законны и выгодны, но от короля последовал указ: барона Жиля де Рэ в коммерческих операциях с его владениями ограничить. Для опального маршала это стало немалым ударом — тем с большим усердием он принялся искать способ превращения свинца в золото. Он приказал своему алхимику Жилю де Силле сконцентрироваться только на этой задаче. Под алхимическую лабораторию переоборудовали чуть ли не весь первый этаж замка Тиффож. Хозяин не скупился на расходы. Его агенты скупали в промышленных масштабах нужные для опытов компоненты, некоторые из которых — например, акульи зубы, ртуть и мышьяк — стоили по тем временам очень дорого. Но, как нетрудно догадаться, это не помогло — получить золото никак не удавалось. В сердцах маршал распрощался с более или менее трезвомыслящим де Силле и в 1439 году пригласил на место главного алхимика Франческо Прелати, который, по всей видимости, убедил барона в своей исключительности. Возможно, его привлек тот факт, что итальянец прямо заявлял, что он — колдун и держит в услужении личного демона, через чье посредство общается с миром мертвых (и это в то время, как прежние «ученые мужи» барона были в основном священниками). К сожалению, очень скоро Франческо Прелати получил огромную власть над своим хозяином, человеком сколь эрудированным, столь и нестандартно мыслящим. Последнее качество заставляло его все время желать общения с людьми необыкновенными, явно ломающими рамки современных ему представлений о науке. Однако на сей раз наш герой не распознал явного шарлатана. Со временем об их колдовских упражнениях прослышала вся Бретань и ужаснулась до такой степени, что вмешаться пришлось самому герцогу Бретонскому, вассалом которого был барон де Рэ. Вскоре герцог во главе двухсот вооруженных солдат стучал в ворота Тиффожа. Тучи над головой маршала сгустились, но он сам еще не знал, насколько они грозны. Еще один злодей... Большинство филологов — исследователей волшебных сказок, а также историков сходятся на мысли, что в истории Синей Бороды реальный сюжет с казнью Жиля де Рэ наложился причудливым образом на мифологический, литературный, а не наоборот, как это бывает обычно. С самого раннего Средневековья в Бретани (а также в кельтских областях Великобритании — Корнуолле и Уэльсе) был популярен сюжет о графе Кономоре, который женился на некоей Трефинии, впоследствии святой. Он просил руки девушки у ее отца, графа Героха, но тот отказал «по причине чрезвычайной жестокости и варварства, с которыми тот обращался с другими своими женами, которых, как только они становились беременными, приказывал убивать самым бесчеловечным образом». Так, во всяком случае, сообщает «Жизнеописание святых Бретани». Затем при посредничестве одного праведного аббата свадьба — при торжественных клятвах Кономора вести себя достойно — все же состоялась. Но едва Трефиния забеременела, граф — язычник в душе — все же убил ее, очевидно, исполняя какой-то дьявольский ритуал. Далее, как гласит легенда, последовали воскрешение святой и кара убийце. Не правда ли, контуры будущей «страшилки» о Синей Бороде вполне просматриваются? Учитывая, что в XV веке, когда жил Жиль де Рэ, рассказы такого рода составляли основной массив местного фольклора, неудивительно, что судьба маршала соединилась с ними. И неудивительно, что дети, «замученные» сеньором де Монморанси-Лавалем, слились в народной памяти с женами из легенд о Кономоре и уже в таком виде попали к Шарлю Перро. Обычное дело в истории литературы... Пробный удар В конце августа 1440 года монсеньор Жан де Малеструэ, епископ Нантский, главный советник и «правая рука» герцога Бретонского, выступил в кафедральном соборе с сенсационной проповедью перед толпой прихожан. Его преосвященству якобы стало известно о гнусных преступлениях одного из знатнейших дворян Бретани, маршала Жиля де Рэ, «против малолетних детей и подростков обоего пола». Епископ потребовал, чтобы «люди всякого звания», располагающие хоть какими-то сведениями об этих «леденящих душу деяниях», доносили ему о них. Речь епископа, исполненная многозначительных недомолвок, произвела в слушателях впечатление, будто следствие располагает серьезными уликами. На самом же деле Малеструэ было тогда известно об одном-единственном исчезновении ребенка, которое хоть как-то удавалось связать с Жилем де Рэ, и произошло оно за месяц до судьбоносной проповеди. О прямых доказательствах не шло и речи — очевидно, что правящие верхи Бретонского герцогства просто решили использовать удобный случай, чтобы расправиться с опальным маршалом. Вскоре у епископа появился повод проинформировать обо всем главу инквизиционного трибунала Бретани — отца Жана Блуэна. В общем, следствие с этих пор развернулось по всем направлениям. Уже через несколько дней на свет появился обвинительный акт. На современников он произвел сильное впечатление. Чего здесь только не было: и человеческие жертвоприношения домашнему демону, и колдовство «с применением специальных технических средств», и убийства детей с расчленением и сжиганием их тел, и сексуальные извращения... Обвинительное заключение из 47 пунктов было отправлено герцогу Бретонскому и генеральному инквизитору Франции Гийому Меричи. Маршала официально поставили о них в известность 13 сентября 1440 года и предложили ему явиться в епископальный суд для объяснений. Обвинение в колдовстве Заседание трибунала было назначено на 19 сентября, и Жиль де Рэ наверняка понимал: у него есть более чем веские основания уклониться от явки. Если обвинения в пропаже детей он еще мог счесть «неопасными», то колдовские манипуляции, подробно описанные в обвинительном акте, могли стать причиной больших неприятностей. Церковь преследовала их весьма свирепо. Кроме того, герцог Бретонский санкционировал еще и светское разбирательство, и оно тоже дало кое-какие результаты... В принципе оставалась возможность бежать в Париж и пасть к ногам Карла VII, но, видимо, надежды на помощь старого друга было очень мало, раз обвиняемый не захотел воспользоваться этим средством. Он остался в Тиффоже и объявил, что непременно явится в суд. Тут его положение еще ухудшили собственные приближенные, чьи нервы оказались не так крепки. Друг Жиля, Роже де Бриквилль, и бывший доверенный алхимик Жиль де Силле на всякий случай пустились в бега. В ответ прокурор Бретани Гийом Шапейон объявил их розыск, что дало ему законную возможность явиться со стражниками в баронский замок и схватить там других подозреваемых: колдуна-итальянца и телохранителей барона — Гриара и Корийо. Все эти люди последние годы провели бок о бок с хозяином и, конечно, могли много порассказать о его занятиях. Что они, собственно, и сделали на суде, заседавшем в октябре 1440 года в городской ратуше Нанта. Власти постарались придать процессу как можно большую гласность: о нем было объявлено на площадях всех городов Бретани, и на него приглашали всех, кто мог иметь хоть какое-то, истинное или мнимое, отношение к делу (при этом требование обвиняемого об адвокате отвергли!). Зрители допускались свободно, и наплыв их оказался столь велик, что многим пришлось торчать за дверьми. В адрес Жиля де Рэ неслись оскорбления, женщины бросались на охранников, чтобы прорваться поближе и суметь плюнуть «проклятому злодею» в лицо. Ну а что касается показаний... Достаточно сказать, что они оправдали ожидания толпы. Алхимик Франческо Прелати под присягой заявил, что барон де Рэ сочинил и кровью написал соглашение с демоном Барроном, в котором обязался приносить последнему кровавые жертвы за три дара: всеведения, богатства и власти. Свидетелю неизвестно, получил ли обвиняемый эти дары, но жертвы он приносил: сначала пробовал откупиться курицей, но по требованию Баррона перешел на детей. Жиль де Силле подробно рассказал о сексуальном поведении своего бывшего патрона — чудовищных надругательствах над несовершеннолетними обоего пола. Кроме того, подтвердил, что барон участвовал в алхимических экспериментах, отдавая себе отчет в их греховности, и, таким образом, впал в ересь. О пропавших детишках свидетельствовали их родители. Кое-кто из них заявлял, что последний раз видел своих детей, когда отправлял их во владения барона де Рэ — просить милостыню. Наконец, Гриар и Корийо дали самые жуткие показания, будто маршал коллекционировал человеческие головы, которые хранились в особой темнице замка, а также о том, что, почувствовав опасность ареста, маршал лично приказал им эти головы уничтожить (показание особенно важное, ввиду того что при многочисленных обысках во владениях маршала ничего подозрительного найдено не было). Печать Зла Как же возникла связь между реально существовавшим бароном Жилем де Рэ и литературным персонажем Синей Бородой? И почему «борода» именно «синяя»? Известно, что, собирая бретонские легенды, Шарль Перро, в частности, записал такую: мимо замка Жиля де Рэ ехали граф Одон де Тремеак и его невеста Бланш де Лерминьер. Барон пригласил их на обед. Но когда гости уже собрались уезжать, он приказал бросить графа в каменный мешок, а испуганной Бланш предложил стать его женой. Та отказалась. Тогда он повел ее в церковь и стал пылко клясться, что в случае согласия «навсегда отдаст ей душу и тело». Бланш согласилась — и в тот же миг превратилась в Дьявола синего цвета. Дьявол засмеялся и сказал барону: «Теперь ты в моей власти». Он сделал знак — и борода Жиля тоже стала синей. «Теперь ты не будешь Жилем де Лавалем, — прогрохотал Сатана. — Тебя будут звать Синяя Борода!» Вот вам и соединение двух сюжетных линий: в фольклорном сознании якобы замученные дети превратились в жен, а «печатью нечистой силы» стал цвет бороды. Конечно же, обросло предание и топографическими признаками: буквально все разрушенные замки близ Нанта и в долине Луары ко времени Перро приписывались Жилю де Рэ, а в Тиффоже за пару монет показывали комнату, где он резал то ли маленьких ребят, то ли женщин. Вынужденное признание Какими бы крепкими нервами ни обладал бывалый полководец, наверняка он испытал потрясение. Тем большее уважение вызывает то невозмутимое спокойствие, с которым он продолжал твердить о своей невиновности и требовать адвоката. Видя, что никто и не думает слушать его, он заявил, что лучше пойдет на виселицу, чем будет присутствовать в суде, где все обвинения лживы, а судьи — злодеи. Такого, в свою очередь, не могли стерпеть «злодеи»: епископ Нантский немедленно отлучил обвиняемого от церкви, а 19 октября суд постановил пытать его, дабы «побудить прекратить гнусное запирательство». Жиля де Монморанси-Лаваля, барона де Рэ, растянули на так называемой лестнице. Этот способ пытки, самый популярный в тогдашней Франции, заключался в том, что жертву, привязав за руки и за ноги, растягивали на горизонтальной решетке, как на дыбе. Под пыткой мужественный маршал быстро раскаялся в былом упорстве и пообещал впредь быть сговорчивее. Для начала он преклонил колени перед епископом, смиренно просил его снять отлучение, а позже начал давать показания и мало-помалу «сознался» во всем. Для полной «капитуляции» перед судом, правда, потребовались новые пытки, 21 октября, но уж после них Жиль де Рэ публично согласился и с тем, что «наслаждался пороком», и подробно описал свои любимые способы убийства и собственные ощущения при этом. Барон сам назвал число замученных им детей — 800 (таким образом, он должен был умерщвлять по одному ребенку в неделю последние 15 лет!). Но суд благоразумно посчитал, что довольно будет и 150. 25 октября епископ Нантский повторно «исторг Жиля де Рэ из лона Церкви Христовой» за «столь тяжкие прегрешения против догматов веры и законов человеческих, что невозможно человеку и вообразить их». В тот же день «грешника», естественно, приговорили к костру — вместе с его «словоохотливыми» сообщниками. В качестве акта особой гуманности (все-таки речь шла о маршале Франции) в случае покаяния и примирения с церковью Жилю де Рэ обещали не сжигать его живьем, а предварительно задушить. Маршал предпочел примириться с церковью на этих относительно гуманных условиях и был казнен со своими сообщниками на следующий день. Среди друзей-родственников казненного маршала не нашлось ни одного, кто бы рискнул защищать его имя и честь. Прошло несколько столетий, прежде чем некоторые историки стали указывать на разного рода изъяны и нестыковки обвинений в процессе над героем Столетней войны. Сомнителен уж сам факт совершения инкриминированных ему деяний. Во всяком случае, оговор его специально подготовленными свидетелями представляется весьма вероятным, а признания под пыткой недорогого стоят. Кроме того, подозрения вызывает и такой факт: самые одиозные персонажи процесса, вроде колдуна Франческо Прелати, подверглись всего лишь заключению (из которого он, кстати, скоро и легко бежал). Возможно, оговорили де Рэ по почину короля, испытывавшего сильную неприязнь к своему бывшему другу: он был уверен, что Жиль поддерживает опального дофина Людовика, а главное, Карлу очень не хотелось возвращать маршалу огромный долг. Только в 1992 году французские ученые добились исторической справедливости — организовали новый «посмертный суд» в сенате Французской Республики. Тщательно изучив документы из архивов инквизиции, трибунал из нескольких парламентариев, политиков и историков-экспертов маршала полностью оправдал. Источник: Вокруг света Автор: Сергей Нечаев

Мозг — заложник стадного инстинкта

Эффект «примыкания к большинству», известный политтехнологам, можно объяснить особенностью мозга, которая позволила человеку выжить в процессе эволюции. Когда мы отличаемся от других, в мозге возникает автоматический сигнал об «ошибке», который побуждает менять свое мнение в сторону большинства. Исследование Василия Ключарева. Погоней за толпой движут нейроны Что конкретно происходит с человеком, когда он следует стадному инстинкту? «Мне всегда было интересно, каким образом другие влияют на наш мозг так, что мы меняем наше решение, — рассказал Василий Ключарев, декан факультета психологии НИУ ВШЭ, ведущий исследователь Университета Базеля (Швейцария). — По сути, это вопрос социальной психологии: как нами манипулируют? Но мы решили его несколько поменять и выяснить, что происходит с мозгом, когда человек меняет свое решение под воздействием большинства». Один из ведущих специалистов в области нейробиологии принятия решений, Ключарев называет свои исследования нейроэкономикой — они находятся на пересечении экономики, нейробиологии и психологии. Главная гипотеза, которую выдвинул В. Ключарев, заключается в том, что в человеке заложено ощущение его похожести на других. В случае обратной ситуации мозг генерирует сигнал об ошибке, который, по сути, сигнализирует человеку: «Ты не прав, срочно поменяй свое мнение!». Генерирует сигнала дофаминэргическая система, которая связана с рядом областей головного мозга и, в том числе, с префронтальной корой. Эта система богата дофаминами — нейромедиаторами, обеспечивающими связь между нейронами и участвующими в образовании сигнала об ошибке в случае расхождения с мнением толпы. Облучение рождает героев То, что в мозге происходит дофаминовый шторм в момент смены мнения под воздействием окружающих, было доказано в лабораторных условиях. Ключарев решил пойти дальше и проверить, можно ли временно подавить дофаминэргическую систему человеческого мозга, находящегося под воздействием большинства и, как следствие, снизить уровень конформизма. «Для этого мы воздействовали магнитным полем на область медиально-префронтальной коры головного мозга, задействованной дофаминэргической системой. Это называется транскраниальное-магнитное стимулирование (ТМС)», — рассказал Василий Ключарев. В результате эксперимента, склонность испытуемых менять свое мнение в сторону большинства существенно снизилась (на 40%), и при этом они не испытывали дискомфорта. В Дании провели обратный эксперимент, в котором проверяли, можно ли уровень конформизма увеличить. Для этого добровольцам давали таблетки, повышающие количество дофамина. И, действительно, люди начинали активнее менять свое мнение в сторону большинства. Это показывает, насколько человек зависим от деятельности дофаминэргической системы мозга и генерируемых ей сигналов в случае, если он начинает отличаться от толпы. Уникальность, как отклонение от нормы Знание о том, что традиционный выбор следовать за толпой обусловлен физиологией, очень важно, считает В. Ключарев. «Мы должны понимать, как легко нами манипулировать в силу особенностей нашего мозга, сформированных эволюцией», — поясняет ученый. Во многих случаях, по его словам, мы даже не осознаем влияние большинства на собственное поведение. «В систему оценки нашего поведения заложен компонент сравнения нас с другими. Мы постоянно сравниваем свое поведение с поведением окружающих и ожидаем оказаться похожими». В противном случае мозг создает дискомфорт, включая, таким образом, свою систему обучения. Но нацеленность мозга на конформизм, как замечает В.Ключарев, нельзя назвать злом. По сути, это стратегия человеческого выживания: «С биологической точки зрения, с точки зрения эволюции, возможно, и правильно быть конформистом. Каждая наша модель поведения тестируется эволюцией и ее эффективность подтверждается тем, что человечество продолжает жить и оставлять после себя потомство». Тем не менее, не все склонны быть схожими с другими, даже, если это несет откровенную физическую угрозу. Например, революционеры, поведению которых, возможно, есть несколько шокирующее объяснение. Склонность выделяться на общем фоне может быть предопределена анатомией мозга. Об этом свидетельствует одно из исследований, проведенное японскими учеными. Они исследовали взаимосвязь между толщиной коры, генерирующей дофаминэргический сигнал, и необходимостью быть отличными от других и иметь собственное мнение — с так называемой склонностью к уникальности. В результате выяснилось, что у людей, склонных к уникальности, слабее развита именно часть коры мозга, генерирующая сигнал об ошибке. Получается, что люди, стремящиеся выделяться на общем фоне, в какой-то степени имеют другую физиологию. «У них просто физически мозг может быть немножко другим, толщина коры, генерирующей сигнал об ошибке, у них тоньше», — отмечает Ключарев, но оговаривается, что подобные выводы нуждаются в дополнительных исследованиях. Как меньшинство становится большинством Уровень дофамина в мозге каждого человека индивидуален и это может определять степень конформизма. Но мощность дофаминэргического сигнала, сигнализирующего об ошибке, может зависеть и от других факторов. Например, от величины и качества группы, которая в тот или иной момент играет роль большинства. Если это группа, к которой вы испытываете симпатию и привязанность, вы стремитесь быть похожим на нее. А если группа вам не нравится, то вы наоборот склонны отличаться. Это доказали исследования, проводившиеся в США. Дофаминэргический сигнал чаще возникал тогда, когда мнения испытуемых расходилось с мнением группы, которой они импонировали и отсутствовал, когда испытуемые питали к группе антипатию. Тем не менее, остается еще огромное поле для исследований с точки зрения нейроэкономики. Один из интересных вопросов: что происходит с мозгом, когда меньшинство вдруг становится большинством? «Интересны процессы, когда парочка революционеров всех заводит и разворачивает в другую сторону. Ленин незадолго до революции 1917 года писал, что революция в России невозможна еще много лет, а потом вдруг рвануло», — замечает В. Ключарев. Современная протестная активность в России в этом плане, по его мнению, тоже интересна. «Мы живем в digital-эпоху, когда локальное меньшинство в рамках социальных сетей становится своего рода внутренним большинством», — говорит ученый. У людей складывается ощущение мобилизующего движения, и они примыкают к группам, которые воспринимают, как большинство, хотя на самом деле эти группы являются меньшинством. И это, по мнению ученого, очень интересное поле для исследований. Источник: Научно-образовательный портал IQ Автор: Марина Селина

«Почти всякое государство видит в своем подданном либо раба, либо – врага»

Иосиф Бродский. «Писатель — одинокий путешественник» (Письмо в «Нью-Йорк Таймс») Уважаемый господин Издатель, оглянувшись на стены родного Содома, жена Лота, как известно, превратилась в соляной столб. Поэтому среди чувств, которые я испытываю, берясь сейчас за перо, присутствует некоторый страх, усугубляющийся еще и полной неизвестностью, которая открывается при взгляде вперед. Можно даже предположить, что не столько тоска по дому, сколько страх перед неведомым будущим заставили вышеупомянутую жену сделать то, что ей было заповедано. Мне оглядываться не запрещено. Больше того, я имею возможность оглянуться в довольно комфортабельных условиях и зафиксировать открывшуюся картину на бумаге, в данном случае на страницах, любезно предоставленных мне газетой «Нью-Йорк Таймс». Но я не вполне убежден, что изображаемая мной картина удовлетворит всех ее, картины, зрителей. Что ж, в свое оправдание я могу только сказать, что, хотя «большое» — как писал один русский поэт — «видится на расстояньи», на таком расстоянии от объекта, как нынешнее, кое-что становится уже расплывчатым, и речь идет уже не о точке зрения , но о самом зрении. Надеюсь, что мое зрение мне не изменяет, но я хочу подчеркнуть, что это мое, собственное, зрение, и если я вижу или не вижу что-то из того, что видят или не видят другие, то это следует считать не пороком зрения, но его частным качеством. Я не претендую на объективность, мне даже представляется, что объективность есть некий сорт слепоты, когда задний план и передний решительно ничем друг от друга не отличаются. В конце концов, я полагаюсь на добрые нравы свободной печати, хотя свобода слова, как и всякая благоприобретенная, а не завоеванная свобода, имеет свои теневые стороны. Ибо свобода во втором поколении обладает достоинством скорее наследственным, чем личным. Аристократия, но обедневшая. Это та свобода слова, которая порождает инфляцию слова. Тут, конечно, есть и свои плюсы. Такая свобода, во всяком случае, дает возможность взглянуть на вещь со всех возможных точек зрения, включая и абсолютно идиотическую. Решение, которое мы примем, таким образом гарантировано от каких-либо упущений. Но чем больше обстоятельств и точек зрения мы учитываем, тем труднее нам это решение принять. Дополнительные реалии, как и дополнительные фикции, возникающие при инфляции слова, засоряют наш мозг и, начиная жить собственной жизнью, зачастую затмевают подлинное положение вещей. В результате возникает не свобода, но зависимость от слова. Соляному столбу, впрочем, обе эти вещи — рабство или свобода — не угрожают. Я покинул Россию не по собственной воле. Почему все это случилось — ответить трудно. Может быть, благодаря моим сочинениям — хотя в них не было никакой «contra». Впрочем, вероятно, не было и «pro». Было, мягко говоря, нечто совершенно иное. Может быть, потому что почти всякое государство видит в своем подданном либо раба, либо — врага. Причина мне неясна. Я знаю, как это произошло физически, но не берусь гадать, кто и что за этим стоит. Решения такого сорта принимаются, как я понимаю, в сферах довольно высоких, почти серафических. Так что слышен только легкий звон крыльев. Я не хочу об этом думать . Ибо все равно, по правильному пути пойдут мои догадки или нет, это мне ничего не даст. Официальные сферы вообще плохой адрес для человеческих мыслей. Время тратить на это жалко, ибо оно дается только один раз. Мне предложили уехать, и я это предложение принял. В России таких предложений не делают. Если их делают, они означают только одно. Я не думаю, что кто бы то ни было может прийти в восторг, когда его выкидывают из родного дома. Даже те, кто уходят сами. Но независимо от того, каким образом ты его покидаешь, дом не перестает быть родным. Как бы ты в нем — хорошо или плохо — ни жил. И я совершенно не понимаю, почему от меня ждут, а иные даже требуют, чтобы я мазал его ворота дегтем. Россия — это мой дом, я прожил в нем всю свою жизнь, и всем, что имею за душой, я обязан ей и ее народу. И — главное — ее языку. Язык, как я писал уже однажды, вещь более древняя и более неизбежная, чем любая государственность, и он странным образом избавляет писателя от многих социальных фикций. Я испытываю сейчас довольно странное чувство, делая язык объектом своих рассуждений, глядя на него со стороны, ибо именно он обусловил мой несколько отстраненный взгляд на среду, социум, то есть то качество зрения, о котором я говорил выше. Разумеется, язык сам испытывает некоторое давление со стороны среды, социума, но он — чрезвычайно устойчивая вещь; ибо, если бы язык, литература зависели бы от внешних факторов, у нас давным-давно не осталось бы ничего, кроме алфавита. И для писателя существует только один вид патриотизма: по отношению к языку. Мера писательского патриотизма выражается тем, как он пишет на языке народа, среди которого он живет. Плохая литература, например, является формой предательства. Во всяком случае, язык нельзя презирать, нельзя быть на него в обиде, невозможно его обвинять. И я могу сказать, что я никогда не был в обиде на свое отечество. Не в обиде и сейчас. Со мной там происходило много плохого, но ничуть не меньше — хорошего. Россия — великая страна, и все ее пороки и добродетели величию этому более или менее пропорциональны. В любом случае, размер их таков, что индивидуальная реакция адекватной быть не может. Ибо, если, например, вспомнить всех загубленных в сталинских лагерях и тюрьмах — не только художников, но и простолюдинов, — если вспомнить эти миллионы мертвых душ — то где взять адекватные чувства? Разве ваш личный гнев, или горе, или смятение могут быть адекватны этой сводящей с ума цифре? Даже если вы их растянете во времени, даже если станете их сознательно культивировать. Возможности сострадания чрезвычайно ограничены, они сильно уступают возможностям зла. Я не верю в спасителей человечества, не верю в конгрессы, не верю в резолюции, осуждающие зверства. Это всего лишь сотрясение эфира, всего лишь форма уклонения от личной ответственности, от чувства, что ты жив, а они мертвы. Это всего лишь оборотная сторона забвения, наиболее комфортабельная форма той же болезни: амнезии. Почему тогда не устроить конгресса памяти жертв инквизиции, Столетней войны, Крестовых походов? Или они мертвы как-нибудь иначе? Уж если устраивать съезды и принимать резолюции, то первая, которую мы должны принять, это резолюция, что мы все — негодяи, что в каждом из нас сидит убийца, что только случайные обстоятельства избавляют нас, сидящих в этом гипотетическом зале, от разделения на убийц и на их жертв. Что следовало бы сделать в первую очередь, так это переписать все учебники истории в том смысле, что выкинуть оттуда всех героев, полководцев, вождей и прочих. Первое, что надо написать в учебнике, — что человек радикально плох. Вместо этого школьники во всех частях света заучивают даты и места исторических сражений и запоминают имена генералов. Пороховой дым превращается в дымку истории и скрывает от нас безымянные и бесчисленные трупы. Мы усматриваем в истории философию и логику. Что ж, вполне логично, что и наши тела исчезнут, заслоненные тем или иным — скорее всего, радиоактивным — облаком. Я не верю в политические движения, я верю в личное движение, в движение души, когда человек, взглянувши на себя, устыдится настолько, что попытается заняться какими-нибудь переменами: в себе самом, а не снаружи. Вместо этого нам предлагается дешевый и крайне опасный суррогат внутренней человеческой тенденции к переменам: политическое движение, то или иное. Опасный более психологически, нежели физически. Ибо всякое политическое движение есть форма уклонения от личной ответственности за происходящее. Ибо человек, борющийся в экстерьере со Злом, автоматически отождествляет себя с Добром, начинает считать себя носителем Добра. Это всего лишь форма самооправдания, self-comfort, и в России она распространена ничуть не меньше, чем где бы то ни было, может быть, несколько на иной лад, ибо там она имеет больше физических оснований, более детерминирована в прямом смысле. Коммунальность в сфере идей, как правило, ни к чему особенно хорошему еще не приводила. Даже в сфере идей очень высоких: вспомним Лютера. Что же говорить о идеях чисто политических! «Мир плох, надо его изменить. Таким-то и таким-то образом». Мир как раз неплох, можно даже сказать, что мир хорош. Что правда, так это то, что он испорчен обитателями. И если нужно что-то менять, то не детали пейзажа, но самих себя. В политических движениях дурно то, что они уходят слишком далеко от своего источника; что их следствия подчас так уродуют мир , что его и впрямь можно признать плохим, чисто визуально; что они направляют человеческую мысль в тупик. Напряжение политических страстей прямо пропорционально расстоянию от источника проблемы. Все мы ведем себя в жизни таким образом, как будто кто-то когда-то где-то сказал нам, что жизнь будет хорошей, что мы можем рассчитывать на гармонию, на Рай на земле. Я хочу сказать, что для души — для человеческой души — есть нечто оскорбительное в проповеди Рая на земле. И нет ничего хуже для человеческого сознания замены метафизических категорий категориями прагматическими, этическими и социальными. Но даже оставаясь на уровне прагматическом, если мы постараемся вспомнить, кто и когда говорил нам что-либо подобное, то в нашем сознании всплывут либо родители в тот момент, когда мы больны и лежим в постели, нянюшка, учительница в школе, газетный заголовок или просто реклама газировки. На самом деле если кто и говорил что-то человеку, так это Господь Бог — Адаму о том, как он будет зарабатывать свой хлеб и чем будут для него дни и ночи. И это больше похоже на правду, и надо еще благодарить Творца за то, что время от времени Он дает нам передышку. Жизнь — так, как она есть, — не борьба между Плохим и Хорошим, но между Плохим и Ужасным. И человеческий выбор на сегодняшний день лежит не между Добром и Злом, а скорее между Злом и Ужасом. Человеческая задача сегодня сводится к тому, чтоб остаться добрым в царстве Зла, а не стать самому его, Зла, носителем. Условия жизни на земле чрезвычайно быстро усложнились, и человек, не будучи, видимо, к столь стремительной перемене достаточно — даже биологически — подготовлен, сейчас расположен более к истерике, чем к нормальному мужеству. Но если уж не к вере, то именно к этому и следует его призывать — к личному мужеству, а не к надежде, что кто-то (другой режим, другой президент) облегчит его задачу. В этом я вижу одну из задач литературы, может быть, даже — главную: дать человеку подлинный масштаб происходящего. Что касается средств, то они всегда индивидуальны, у каждого писателя они другие. Я думаю, что русская литература всегда решала эту задачу более успешно, чем русская политическая мысль, и, как русский литератор, я смею думать, что не слишком выпадаю из традиции. Со всеми вытекающими последствиями. Роберт Фрост сказал однажды: «Сказать о себе, что ты поэт, это все равно, что сказать о себе, что ты — хороший человек». Мне не очень удобно называть себя писателем, ибо писатель ассоциируется с прозой, а я прозы не писал. Я — литератор: это более нейтрально. Во всяком случае я скорее частное лицо, чем политическая фигура. Я не позволял себе в России и тем более не позволю себе здесь использовать меня в той или иной политической игре. Я не собираюсь объяснять urbi et orbi, что такое Россия, не собираюсь никому «открывать глаза». Я не репрезентативен, и я не журналист, не ньюзмен. У меня нет материала для сенсаций. Я и вообще думаю, что сенсаций на свете не существует. Если что-то происходит противу ожиданий, то это только следствие нашей недальновидности. Кроме того, я просто не хочу создавать дополнительные реальности. Вообще говоря, я не полностью разделяю современную точку зрения насчет того, что страны должны больше знать друг о друге. Как сказал Роберт Фрост: «Сосед хорош, когда забор хороший». Примерно так и в таком духе и должен высказываться поэт. По причинам, которые перечислять было бы слишком долго, церковь, образование, правосудие и некоторые другие социальные институции в России всегда находились в состоянии крайне неудовлетворительном и со своими обязанностями не справлялись. И случилось так, что литературе пришлось взять на себя многие из этих функций. Это ситуация, насколько я понимаю, уникальная. Литература взяла на себя так называемую «учительскую» роль. Она стала средоточием духовной жизни народа, арбитром его нравственного облика. Со временем эта тенденция — учить и судить — превратилась в традицию. Подобная традиция таит в себе для писателя не только преимущества, но и серьезные опасности. Из XIX века в сознание русского читателя по инерции перешло представление о том, что у нас — великая литература. И мы более или менее автоматически стали выдавать желаемое за сущее. На протяжении полувека в ранг великих писателей официально и неофициально было возведено не менее дюжины авторов, чье творчество по тем или иным причинам оказывалось в центре общественного внимания. Но великим писателем является тот писатель, который привносит в мир новую духовную идею. Как, например, Достоевский, сказавший, что в человеке две бездны — Зла и Добра, и что человек не выбирает между ними, но мечется, как маятник. Или — Мелвилл, сказавший, что в поединке Добра со Злом победителя не существует: они взаимно уничтожают друг друга, что воспринимается как трагедия гибели двух высших человеческих категорий, вернее — трагедия человека в качестве зрителя этой гибели. В этом смысле в русской литературе ХХ века ничего особенного не происходило, кроме, пожалуй, одного романа и двух повестей Андрея Платонова, кончившего свои дни, подметая улицы. Все остальное представляет интерес скорее историографический — а для западного читателя — почти этнографический. Это литература, характеризующаяся гурманством стиля или остротой социального наблюдения, иногда и тем и другимвместе, но в вышеуказанном смысле эту литературу великой назвать нельзя. Первой из опасностей, возникающих при отождествлении писателем себя с «учительской традицией», является возникающее почти автоматически ощущение своей априорной правоты и интеллектуальной неподсудности. Если у писателя хватает внутренней трезвости, он выдерживает свои идеи некоторое время под спудом. Если не хватает — он начинает вещать. Ибо — в результате проводившейся десятилетиями политики духовной кастрации — мы все — интеллигенты в первом поколении, и наши идеи (не говоря уже о стиле) обладают для нас почти гипнотическим обаянием первородства. Отсутствие сколько-нибудь серьезного критицизма, проводящегося топографически сверху, но в квалификационном отношении снизу, довершает дело. Хуже всего то, что большинство тезисов и, главное, антитез, содержащихся в современной советской литературе, детерминировано официальной точкой зрения. Это отрицание, находящееся на том же самом уровне, что и утверждение. Если же этот уровень хоть на миллиметр преодолевается, то раздается такой гром аплодисментов — пусть и неофициальных, — который начисто заглушает голос Музы. Ко всему этому следует прибавить психологию подвижничества, резистанса, ибо условия, в которых приходится работать, никак нельзя назвать идеальными; тут и система редакторов, и цензура, и довольно удушливый климат официального позитивизма. Кроме того, существует и просто конкуренция коллег, конкуренция эстаблишмента, стоящего у кормушки и совершенно не желающего тесниться. Не следует думать, будто молчание или кошмарные судьбы лучших писателей нашего времени — результат чистого политического террора. Это также и результат конкуренции; ибо репрессии против того или иного писателя редко происходят без гласной или безгласной санкции его коллег. Так, судьбу М. М. Зощенко во многом определило пожатие плечами В. Катаева. Если учесть эти телодвижения, регулярные тематические партинструктажи, негласный геноцид или просто антисемитизм, закулисную грызню и бешеное желание каждого главного редактора сохранить место, математически беспредельные сроки оттяжек и прочее, то, конечно, мужеству людей, посвятивших себя литературе, нельзя не подивиться, а им самим — нельзя не уважать себя. Сказанное относится, главным образом, к положению в прозе, как в рамках, так и вне рамок Союза писателей. Вполне возможно, что картина, набросанная мной, не полна или неверна в деталях, но общий вид примерно таков. Я не был членом Союза писателей и не испытывал сколько-нибудь сильного желания им стать. Не из обскурантизма и не из-за высоких принципов, но потому что меня вполне устраивали те условия работы, в которых я находился, потому что сама работа отнимала довольно много времени и душевной энергии, и жалко было тратить остававшееся на хитросплетения внутреннеполитической жизни литературного мира. Я был членом профсоюза литераторов при Министерстве культуры, и профсоюзный билет более или менее ограждал меня от неприятностей, возможных для человека, не имеющего штампа с места работы в паспорте. Источником моего существования служили переводы, и в этой области я не испытывал никакого остракизма: работы всегда было слишком много — так много, что порой она мешала заниматься собственными делами, то есть сочинительством. Я зарабатывал около ста рублей в месяц, и этого для меня было достаточно. Меня мало беспокоило, что стихи мои не печатаются. Прежде всего потому, что поэзия — это скорее подход к вещам, к жизни, а не типографская продукция. Разумеется, мне бывало приятно, когда мои стихи печатались, но мне гораздо интереснее было просто писать их и думать то, что я думал. Я не очень люблю параллели между видами искусства, но хочу сказать, что художнику приятней работать над картиной, чем слышать то, что ему о ней, вывешенной, говорят. Пусть даже и знатоки. Работа сама по себе куда интереснее, чем судьба продукта, в этом я расхожусь с Марксом. Как, в конце концов, можно представить себе торжество художника, особенно поэта? В чем оно должно выражаться? Цветы, прожекторы, поцелуй кинозвезды? Я думаю, что торжеством Фроста было не присутствие на инаугурационной церемонии Джона Кеннеди, но день, когда он поставил точку в стихотворении «West-Running Brook». Ибо у искусства нет внешнего измерения. Оно всегда индивидуально: в момент созидания — художником, в момент потребления (восприятия) — зрителем. Оно не нуждается в посредниках и даже когда труд окончен, чуждо автору. Автору можно сказать спасибо, но можно и не говорить: максимум — созидание, а не награда за него. Я любил заниматься своим делом, и если за это даже приходилось расплачиваться кое-какими неприятностями — что ж, я всегда был более или менее готов. Готов и сейчас. Разница между положением писателя на Востоке и на Западе, по сути дела, не слишком велика. И там, и здесь он пытается прошибить лбом довольно толстую стену. В первом случае стена реагирует на малейшее головы к ней прикосновение таким образом, что это угрожает физическому состоянию писателя. Во втором — стена хранит молчание, и это угрожает состоянию психическому. Я, правду сказать, не знаю, что страшнее. Хуже всего, когда имеет место сочетание, а для многих из нас оно существовало. Говоря «нас», я имею в виду большую группу литераторов послевоенного поколения, точнее — так называемое «поколение 56-го года». Это поколение, для которого первым криком жизни было Венгерское восстание. Боль, шок, горе, стыд за собственное бессилие — не знаю, как назвать этот комплекс чувств, которые тогда мы испытали и с которых началась наша сознательная жизнь. Ничего подобного мы уже больше не испытывали, даже в августе 1968-го. Это была трагедия не только политического свойства: как и всякая настоящая трагедия, она носила еще и метафизический характер. Мы довольно быстро поняли, что дело не в политике, но в миропорядке, и — каждый по-своему — миропорядок этот стали исследовать. Так возникла наша литература, судьба которой оформила характер и наших личных судеб. С течением времени местоимение «мы» распалось и превратилось в скромную цифру нескольких сильных «я». И каждое из этих «я» пошло своим длинным, извилистым и, во всяком случае, очень тяжелым путем к собственной реализации. Каждое «я» прошло через поиски собственного стиля, собственной философии, через сомнение в своих силах и через сознание собственной значительности, через личные трагедии и через искус капитуляции. Одни приняли статус-кво, другие сели в сумасшедший дом, третьи занялись литературной поденщиной, четвертые ударились в мистицизм, пятые замкнулись в самих себе, в башне из херовой кости. Осталось несколько человек, благодаря душевной твердости которых, сейчас, сидя за тридевять земель от них, я чувствую, что за литературу на русском языке можно быть более или менее спокойным. Я не называю их имен не только по соображениям их безопасности, но также и потому, что не вижу смысла называть их здесь, если они почти что безымянны дома. Потому что литература не есть сфера журналистики. Потому что не хочу, чтобы скорые на руку ньюзмены зачислили их в диссиденты, в оппозиционеры, в борцы. Они ими не являются, они являются писателями. Необъясним и отвратителен газетный истерический взгляд на литературу. Не парадокс ли, что журналист пишет о писателе? Информация о литературе — что это такое? Зачем тогда собственно литература? Нужны книги, а не статьи «о». Ныне уже существует огромная культура «о», затмевающая самые объекты. Пар на крышке кастрюли, где кипит суп, голода не утоляет. Я приехал в Америку и буду здесь жить. Надеюсь, что смогу заниматься своим делом, то есть сочинительством, как и прежде. Я увидел новую землю, но не новое небо. Разумеется, будущее внушает бульшие опасения, чем когда бы то ни было. Ибо если прежде я не мог писать, это объяснялось обстоятельствами скорее внутренними, чем внешними. Сомнения, которые овладевали мною и приводили время от времени к молчанию, я думаю, знакомы каждому сколько-нибудь серьезному литератору. Это скверное время, когда кажется, что все, что ты мог сделать, сделано, что больше нечего сказать, что ты исчерпал себя, что хорошо знаешь цену своим приемам; что твоя литература лучше, чем ты сам. В результате наступает некоторый паралич. От сомнений такого рода я не буду избавлен и в будущем, я это знаю. И более или менее к этому готов, ибо, мне кажется, знаю, как с этим бороться. Но я предвижу и другие поводы для паралича: наличие иной языковой среды. Я не думаю, что это может разрушить сознание, но мешать его работе — может. Даже не наличие новой, но отсутствие старой. Для того чтобы писать на языке хорошо, надо слышать его — в пивных, в трамваях, в гастрономе. Как с этим бороться, я еще не придумал. Но надеюсь, что язык путешествует вместе с человеком. И надеюсь, что доставлю русский язык в то место, куда прибуду сам. На все, в конце концов, воля Божья. Перефразируя одного немецкого писателя, оказавшегося тридцать пять лет назад в похожей ситуации: «Die Russische Dichtung ist da wo ich bin». В общем, предыдущая жизнь, жизнь дома, кажется мне сейчас более комфортабельной в психическом смысле, нежели предстоящая. Большинство обстоятельств, с которыми приходилось бороться, были физическими, материальными. Физическому давлению, сколь бы высокий характер оно ни носило, сопротивляться все-таки легче. Этому можно научиться, в этом можно даже достичь известного артистизма. Думаю, что я его достиг. Это всего лишь наука игнорировать реальность. Надеюсь, что мои познания в этой сфере мне помогут — в той мере, в какой это необходимо, чтобы писать на родном языке, каковое занятие, казавшееся мне прежде моим личным делом, я считаю теперь моим личным долгом. Что касается давления психического, то тут никто за себя ручаться не может, но надеюсь, что иммунитет все-таки выработается. Писатель — одинокий путешественник, и ему никто не помощник. Общество всегда — более или менее — враг. И когда оно его отвергает, и когда принимает. Во всяком случае, и то и другое оно делает в грубой форме. И не только в силу своего личного, но и в силу видимого мной окружающего опыта, я все больше и больше убеждаюсь в правоте Святого Павла, назвавшего землю «юдолью плача». Человек, как слагаемое, от перестановки ничего не выигрывает. Трагедию можно обменять только на трагедию. Это старая истина. Единственное, что делает ее современной, это ощущение абсурда при виде ее — трагедии — героев. Так же, как и при виде ее зрителей. Иосиф Бродский, 1972 Эссе было написано по-русски по просьбе газеты «The New York Times» в 1972 году и опубликовано в переводе Карла Проффера (Carl Proffer) в воскресном приложении к ней: «Say Poet Brodsky, Ex of the Soviet Union: „A Writer is a Lonely Traveller, and No One is His Helper“» («The New York Times Magazine», 1 October 1972. P 11, 78-79, 82-84, 86-87). Машинопись русского текста сохранилась в нью-йоркском архиве поэта; он был впервые опубликован в журнале «Звезда» (2000. № 5. С. 3-9).

«Забудьте о деньгах, просто путешествуйте» — худший совет

Однажды в интернете я познакомилась с одной милой девушкой, чей блог я читала на протяжении двух лет. Она писала обо всём: о модной одежде, вкусной еде, захватывающих путешествиях. И в какой-то момент девушка (давайте назовём её Ребеккой) поделилась с подписчиками радостной вестью: она собирается получить степень магистра в одном европейском университете. На самом деле, по словам Ребекки, программа магистратуры не представляла из себя ничего серьёзного. Скорее, это было ради интереса. Девушка сама отметила: «Это не приведёт меня к серьёзной работе; это просто замечательный способ избавиться от скуки и повеселиться». Учёба интересовала её больше, чем будущая карьера. Что в принципе похвально, но вся правда в том, что у неё было много свободы — проблемы с финансами её никогда не касались, потому что она была из богатой семьи, и ей всегда можно было положиться на родных. Поэтому ей было сложно написать хоть одну пессимистичную фразу в одном из постов. У неё было много возможностей. Не подумайте, что я пишу это из зависти. Я также не хочу, чтобы завидовали и вы. Ребекке повезло — она выиграла эту жизнь, и этому бессмысленно завидовать. Но можно восхищаться (и одновременно удивляться) её отношением к происходящему: она будто выдвигала идею о том, будто моральный долг каждого — путешествовать и познавать мир без переживаний по поводу таких «банальных» вещей, как деньги. Под красивыми фотографиями в блоге Ребекка делилась вдохновляющими, на первый взгляд, цитатами и афоризмами о том, что нужно бросить всё и бежать вперёд, навстречу мечтам. «Увольтесь с ненавистной работы и начните жизнь с чистого листа. Пока вы молоды и ничем не обременены, впитывайте душой всю красоту мира» — красиво писала она. Но, по сути, такими поверхностными и довольно бессодержательными фразами она никого не мотивировала, а лишь дразнила теми неисчерпаемыми возможностями, которые у неё были и есть. Советовать людям, у которых доход меньше, не переживать о деньгах — бестактно и глупо, я считаю. Вы можете возразить, приведя аргумент, что никого не должно волновать социальное и финансовое положение окружающих. И я также могу согласиться с этой точкой зрения, ведь жизнь одна и лучше прожить её так, как хочется вам. Но факт в том, что Ребекка изначально сказала, что грубо говоря тратит деньги на веселье, а не на достижение каких-то целей. Должны ли у путешествий быть цели? Это моё мнение, но я считаю, что в таком случае цели имеют место быть. Мотивация должна строиться на стремлении получить что-то большее, возможно, что-то нереальное. Не нужно советовать человеку просто сбежать от проблем (даже если их нет) и пуститься в путешествие. Зачем, напрашивается вопрос. Зачем всё бросать, не имея цели? От скуки и однообразия, скажете вы. Но есть много других способов побороть скуку, только это другая история. Мне кажется, я пишу сейчас очень вызывающий пост, но я не намереваюсь кого-то задеть. Ведь у некоторых, возможно, нет цели. И это тоже нормально. Но… надолго ли? Я не могу представить себе жизнь без желаний и целей. Иначе я не могу назвать это жизнью. Это просто существование. Но я снова отошла от главной темы разговора. Немного о себе. У меня есть немало возможностей путешествовать и много чего другого, но я всегда платила за это своим трудом под руководством своих желаний («Хочу слетать в Грецию!» или «Хочу купить собственную квартиру!») Я родилась в обычной семье, относящейся к среднему классу, и, по правде говоря, мне никогда не нужно было помогать родителям финансово, потому что они были хорошими специалистами и зарабатывали достаточно. И я всегда знала, что в любой момент могу вернуться в свой родной дом, если у меня вдруг что-то не сладится с работой. До того, как я покинула родительский дом после завершения обучения, мне удалось накопить немного сбережений и начать жить самостоятельно. У многих людей не бывает и таких возможностей. Даже если им хочется оплачивать путешествия или учёбу самостоятельно, или просто переехать в новое место, они просто не смогли бы этого сделать из-за многих причин — низкооплачиваемая работа или необходимость заботиться о больных родителях или родственниках. Некоторые вещи всё-таки от нас не зависят. Но я более чем уверена, что у людей, ограниченных в интересных возможностях жизни, больше мотивации и амбиций, и рано или поздно они достигнут желаемого. Самое главное, что я осознала в этом ключе: невозможность путешествовать не характеризует тебя как личность. Ты можешь объездить весь мир, попивая коктейли на самых красивых песчаных пляжах, но при этом не помнить, в какой стране ты был и что там было необычного и запоминающегося. Ты также можешь впервые за двадцать лет побывать за границей и как губка впитать лёгкими и сердцем всё, что видишь вокруг себя: запах Средиземного моря, аромат французской выпечки, необычные акценты местных жителей и многое другое. Люди, которые никогда раньше не баловали себя и добились своего собственным упорным трудом, гораздо больше ценят все мгновения, которые они заслужили и пережили. Дело не в деньгах, поверьте. А в отношении человека к ним. Миллионер так же заслуживает того, к чему стремится. Он может жить вполне скромно и носить обычную одежду, но тратить все деньги на путешествия, чтобы практиковать иностранные языки, знакомиться с новыми людьми, пробовать национальные кухни и лазать по каменными развалинам, потому что ему интересна история Средневековья. Очень важно отношение человека к возможностям, которыми он располагает или же хочет располагать. Некоторые люди просто-напросто обременены большим количеством обязанностей, но их дохода хватает только на еду и проживание. Другим необходимо держаться за работу, которая им не по душе, чтобы заботиться о семье или оплачивать учёбу, или стать финансово независимыми. И все эти причины не отменяют факта, что люди хотят познать мир и себя. Они могут, но им нужна настоящая поддержка. Поэтому мотивация людей фразой «не переживай насчёт денег» или «брось всё ради своей мечты» демонстрирует глубокое непонимание самого слова «переживать». Для таких людей, как Ребекка, фраза «не переживай» может значить «не придавай этому значения». Но, опять же, для остальных людей деньги не падают с неба, они попадают к ним порой с особым трудом. Поэтому они придают этому значение и ценность, даже когда уже финансово стабильны. Каждый хочет найти свой путь к финансовой независимости и свободе. И вам повезло, если у вас есть возможность бродить по всему свету, не торопясь и не считая каждый цент. Это нормально, и нечего чувствовать на себе вину или стыд, даже если вы делаете это ради себя. Но если вы хотите мотивировать окружающих, задумайтесь: как сделать так, чтобы люди без зависти и обиды действительно поверили вам и начали действовать и добиваться большего? Плоские и избитые «мотивирующие» цитаты в Instagram неизвестных вам людей не помогут. Люди хотят конкретики, а не абстракции. Я просто уповаю на то, что каждый, кто нуждается в деньгах и хочет добиться высот, не будет обращать внимания на советы а-ля «забудь обо всём, беги вперёд», ибо они бесполезны. Давайте будем мотивировать всех поставленными целями, новыми просторами, которые могут открыться перед нами, бесценными знаниями и эмоциями от новых знакомств... Если вы в силах доказать, что упорный труд и вера в себя, а не сухие цитаты из гугла, помогут людям достичь желаемого, то, пожалуйста, дерзайте! Автор: Юлия Стржельбицкая