Весна на радость не похожа, И не от солнца жёлт песок. Твоя обветренная кожа Лучила гречневый пушок. У голубого водопоя На шишкопёрой лебеде Мы поклялись, что будем двое И не расстанемся нигде. Кадила темь, и вечер тощий Свивался в огненной резьбе, Я проводил тебя до рощи, К твоей родительской избе. И долго, долго в дреме зыбкой Я оторвать не мог лица, Когда ты с ласковой улыбкой Махал мне шапкою с крыльца. Имя Леонида Иоакимовича Каннегисера вспоминают в связи с двумя главами его биографии — политическим убийством партийного деятеля Урицкого, за которым последовал расстрел виновного, и закадычной дружбой с Сергеем Есениным. Именно Каннегисеру изначально было посвящено стихотворение «Весна на радость не похожа». Впоследствии автор убрал посвящение, не отрицая при этом, что произведение неразрывно связано с образом его друга. Это не было редкостью, — так, Николай Гумилёв убрал посвящение Анне Ахматовой из стихотворения «Жираф». Несмотря на внесённые изменения, в обоих произведениях отчётливо звучит изначальная — стержневая — интонация интимного обращения к человеку, который воплощает отдельный мир для лирического героя. И если в стихотворении «Жираф» речь идёт об эмоциональной разноречивости (два мира, две души, как кажется, уже не имеют точек соприкосновения), то в «Весна на радость не похожа» лирический герой говорит об общности судьбы, о гармонии и счастье взаимопонимания: «Мы поклялись, что будем двое и не расстанемся нигде…» В жизни, как это часто бывает, всё сложилось иначе. По словам Георгия Иванова, молодой Каннегисер ничем, за исключением красоты, не отличался от других юношей из Петербурга. Каннегисер был странным, многое обещавшим и многое не исполнившим человеком. Георгий Адамович однажды называл его «самым петербургским петербуржцем». Каннегисер писал стихи, которые сам считал недостаточно хорошими; он был совершенно убеждён, что поэтом в истории не останется. Его томило что-то неведомое. Тот же Адамович называл это «желанием полёта». Отец Леонида Каннегисера — потомственный дворянин — был богатым промышленником, перебравшимся в столицу в 1907 году вместе с семьёй. Квартира Каннегисеров превращается в пристанище элитной богемы. Здесь Есенин и Каннегисер быстро и безошибочно находят друг в друге единомышленников и тянутся навстречу, готовые свиться душами, как плющами. Многие отмечали, что между друзьями существовала особая связь. От их близости веяло щемящей нежностью. Цветаева описала их запоминающийся и приковывающий внимание союз в «Нездешнем вечере»: «Так и вижу их две сдвинутые головы — на гостиной банкетке, в хорошую мальчишескую обнимку <…> Лёнина черная головная гладь. Есенинская сплошная кудря, курча. Есенинские васильки, Лёнины карие миндалины. Приятно, когда обратно — и так близко. Удовлетворение, как от редкой и полной рифмы». Однажды Цветаеву перепутали с Есениным; говорили, их затылки до смешного похожи — золотые, кудрявые. Цветаева, очарованная Каннегисером и Есениным (ими вместе, ими как целым) писала: «Лёня, Есенин. Неразрывные, неразливные друзья. В их лице, в столь разительно разных лицах их сошлись, слились две расы, два класса, два мира. Сошлись — через всё — поэты...» При этом Цветаева более тесно общалась именно с Есениным и считала, что в Каннегисере в жизни поэтического больше, и это откровение её даже смущало. Она находила, что Леонид — Лёня — похож на цветок, слишком хрупкий для неосторожных прикосновений — ещё сломаешь ненароком! И руки у него были такими же — цветочными. Есенин и Каннегисер сохраняли свою дружбу годами: они беседовали, спорили, мечтали, навещали друг друга в Петербурге и в деревне. Сёстры Есенина писали о его столичном приятеле как о человеке с чудесным именем, в очках, с чёрными волосами. Леонид отдыхал телом и душой, когда оказывался в Рязанской губернии, в родном крае друга. После расставания он писал Есенину тёплые письма, не оставляющие никаких сомнений относительно его истинного отношения к адресату: «Я бы очень хотел повидать тебя опять поскорее, т. к. за те дни, что провел у тебя — сильно к тебе привык. Как мне у вас было хорошо! И за это вам — большое спасибо. Через какую деревню или село я теперь бы ни проходил (я бываю за городом), мне всегда вспоминается Константиново и не было ещё ни разу, чтобы оно поблекло в моей памяти или отступило на задний план перед каким-либо другим местом. Наверное знаю, что запомню его навсегда. Я люблю его. <…> Милый Серёжа, мне ужасно хочется поскорее тебя увидеть, а пока получить хоть письмо». В 1916 году Есенин посвящает Каннегисеру ещё одно стихотворение — «Ещё не высох дождь вчерашний», в котором были и такие строки: И если смерть по божьей воле Смежит глаза твои рукой, Клянусь, что тенью в чистом поле Пойду за смертью и тобой. Став эссером, Каннегисер, словно в противовес своей лиричности, всё сильнее увлекался политической деятельностью и разделял антибольшевистские воззрения. Рано или поздно должно было случиться непоправимое. 30 августа 1918 года Каннегисер входит в кабинет Урицкого и выстрелом убивает его. Скрываться с места преступления Каннегисер не умел и как будто бы не особенно пытался это сделать. Его схватили. Допрашивали. Добились от Каннегисера лишь признания, что партия его значения не имеет, что действовал он в одиночку, а убийство совершил из мести за друга Владимира Перельцвейга, который был среди расстрелянных 21 августа. Участь убийцы была решена. Смерть прервала «полёт». Ещё долгое время его имя оставалось нежелательным для произнесения и написания, а знакомые и друзья осуждённого находились в опасности. В связи с этим Сергей Есенин даже не мог открыто поделиться своей скорбью в письмах к близким людям. В воспоминаниях современников, которые в самом деле кое-что знали о Леониде как о личности, он запечатлён другим. Не жестоким, не фанатичным. «Петербургским петербуржцем», человеком честным, благородным и одухотворённым — и верным другом. «Когда ты с ласковой улыбкой махал мне шапкою с крыльца».