Как работает наш мозг, почему мы не замечаем, как он искажает реальность, может ли человек во взрослом возрасте обучиться чему-то специфическому и есть ли способ побороть вредные привычки? Ответы на эти и многие другие вопросы дает научная журналистка Настя Травкина в своей книге «Homo Mutabilis: Как наука о мозге помогла мне преодолеть стереотипы, поверить в себя и круто изменить жизнь». Публикуем одну из глав. * * * Нейромаркетинг Если бы вас спросили, согласны ли вы получать удовольствие исключительно от просмотра порно или чувствовать беспокойство, если слишком долго не проверяли оповещения на смартфоне, вы вряд ли согласились бы. Но, к сожалению, нас никто не предупреждает, что научиться чему-то не слишком полезному можно без каких-либо осознанных усилий. Дело в том, что и желания, и ощущение удовольствия не нуждаются в том, чтобы мы осознавали их, и существуют даже тогда, когда мы не понимаем, что система поощрения активна. Стимулы, связанные с безусловной наградой, могут активировать реакции тела и памяти до того, как мы это осознаем, и даже когда не осознаем. Независимо от того, знаем ли мы об этих процессах, они влияют на наше поведение, реакции, сказываются на восприятии окружающего мира. Есть область практического применения наук о мозге в сфере продаж — нейромаркетинг. Это методика изучения поведения покупателей с использованием инструментария, предоставляемого нейробиологией. Задача нейромаркетинга — найти способы воздействия на поведение людей и добиться эмоциональных и поведенческих реакций, которые приведут к гарантированной покупке товара. Иногда говорят, что нейромаркетинг выясняет предпочтения людей, чтобы производители товаров и услуг знали, что нам действительно нужно. На деле, конечно, это методика манипулирования, направленная на то, чтобы, используя бессознательные предпочтения, склонить человека приобрести что-то или согласиться с чем-то раньше, чем он это осознает. Дофаминовая система — главная цель нейромаркетологов, они используют комплекс методов, чтобы активировать ее, минуя наше сознание. Возможно, постоянной стимуляцией чрезмерного выброса дофамина и обусловлены многие психологические проблемы общества гиперпотребления. Вот десять простейших крючков, на которые нас ловят. Лайки. У всех есть смартфоны и планшеты, а соцсети и мессенджеры регулярно поставляют нам порции социального одобрения, в котором у нас есть биологическая потребность. Конформное поведение — жизнь с оглядкой на других — эволюционно оправданно, так как помогает социальным животным выживать в группах. Любовь к социальному одобрению — следствие устройства нашего социального мозга. Каждый лайк вызывает небольшой дофаминовый выброс, приносящий удовольствие, но краткосрочный, поэтому лишь усиливающий желание получить больше. Сахар, жир, калории. Привлекательная для системы поощрения еда должна быть как можно более калорийной, содержать достаточно сахара и жиров. Аддиктивные шипучие газировки — это и вовсе жидкий сахар; именно из-за них, как считают исследователи, у американских школьников столь часто развивается синдром дефицита внимания. Бесплатные пробы еды и напитков. На входе в супермаркет или кафе нам могут предложить попробовать что-то сладкое, соленое или содержащее кофеин, чтобы посадить на «дофаминовый крючок» и спровоцировать желание вернуться сюда. С той же целью нередко в ресторанах к кофе или чаю подают бесплатные сладости. Манящий аромат. В нейромаркетинге работает целая индустрия по созданию благовоний. Фирменный аромат вокруг кафе, расслабляющие или возбуждающие запахи в различных отделах магазинов влияют на поведение покупателей на подсознательном уровне. Существуют даже сложные инженерные решения в этой области: например, с помощью «многослойного» запаха в торговом центре можно заманить посетителей в кафе-мороженое на нулевом этаже. На верхних ярусах распространяют легкий аромат фруктов, на средних — пломбира, а ближе к самому кафе — вафель и карамели. Аппетитные картинки. Визуальные стимулы оказывают сильное воздействие на систему поощрения. Исследования показывают, что, рассматривая привлекательные изображения еды, люди воспринимают ее вкус с большим удовольствием. Именно поэтому рестораны перешли от понятной и рациональной организации меню «название–состав–цена» к альбомам с живописными фотографиями блюд. Прибавьте к этому нескончаемый поток фуд-порно в соцсетях: система поощрения «разогревается», как натертый шерстяным одеялом ртутный градусник. Важно постоянное визуальное присутствие перед глазами любых товаров, не только гастрономических: главное — чтобы картинка оказалась перед клиентом именно в тот момент, когда он чувствует некий потребительский зуд, но еще не знает, кому отдать свои деньги. Сексуальность. Набившая оскомину формула sex sells не устарела. Намеки на секс, выраженные в основном в виде изображений полуобнаженных тел, вызывают дофаминовый зуд: черта с два вы упустите такое поощрение! Разросшийся рынок порнографии тоже играет на руку маркетологам: если у нас сформирована компульсивная потребность мастурбировать за просмотром порнороликов, то уровень дофамина в системе поощрения повышен, а значит, повышена и ее чувствительность. Такое состояние делает нас более уязвимыми к ловле на сексуальную рекламу в любых других сферах потребления — от одежды и украшений до косметики или спорта. А постоянное эротическое возбуждение, как показывает поведенческая экономика, способствует рискованному финансовому поведению. Новизна. Дофаминовая система поощряет нас узнавать новое, поскольку информация об изменениях в окружающем мире может спасти нам жизнь. Поэтому система лучше реагирует на непредсказуемые стимулы, и каждая уважающая себя сеть фастфуда, меню которой вы с детства знаете наизусть, все время добавляет в него новые позиции или норовит устроить неделю каких-нибудь особых блюд. Геймификация. Это один из базовых принципов дофаномики. Вовлечение потребителя в имитирующую игру деятельность с набиранием очков, с возможностью выйти в лидеры, с неожиданными бонусами и выигрышами позволяет добиться от него максимальных вложений. Различные системы клиентской лояльности построены как интерфейсы игры с дофаминовым фидбэком: они стимулируют людей покупать те или иные товары и услуги в определенное время с помощью бонусов, скидок, конкурсов и других игровых приемов. Геймификация используется не только на рынке, но и в обучении. Неожиданность. Эксперименты показывают, что если испытуемые точно знают, когда и сколько сладкого сока они получат, то дофамин почти не вырабатывается. В то же время внезапно обретенный бонус гораздо активнее включает систему поощрения. Устраивая розыгрыши и конкурсы в соцсетях, бренды получают доступ к целевой аудитории и ассоциируются у нее с приятными неожиданными призами. Чем менее предсказуемо вознаграждение, тем оно приятнее. Риск потери. Выбросы дофамина связаны не только с ажиотажем и приподнятым настроением, но также с нервозностью и повышенной готовностью к отражению агрессии. Боязнь потерять что-либо, как показывают эксперименты в области нейробиологии принятия решений, куда сильнее, чем желание сохранить и накопить. Поэтому такие фразы, как «успей приобрести», «предложение ограничено», «осталось всего два дня», «пока все не разобрали», «последний экземпляр» и т. д., могут заставить нас покупать просто для того, чтобы избавиться от нервозности. Поразительный эффект «черной пятницы», когда даже обеспеченные люди сходят с ума и с первобытным азартом дерутся за товары далеко не первой необходимости, — следствие умело раскрученного переживания дефицита. Мы преувеличиваем ценность вознаграждения, когда высок риск его не получить. Как соцсети «взламывают» систему поощрения Вкусы, запахи, обещания сделать нас богатыми и привлекательными, полуголые модели всех полов, дешевый алкоголь и фастфуд — XXI век кажется нашему мозгу бесконечным вечером пятницы с бесплатными билетами на сумасшедшую мотивационную карусель. Рынок использует техники дофаминовой стимуляции не только ради манипулирования вниманием потребителей, но для «взлома» нашей системы вознаграждения. Привычка к чрезмерным выбросам отучает нас ценить простые вещи вроде сна, еды и дружеских отношений, делая уязвимыми ко всему, что обещает новый всплеск нейромедиаторов в мозге. Но кроме задачи продать нам что-то конкретное многих исследователей волнует вопрос, возможно ли построить такую среду, сама организация которой будет воздействовать напрямую на систему поощрения, минуя сознательный контроль. Наука построения манипулятивной среды находится в самом начале своего бурного развития. Самый простой способ разобраться в работе виртуальной архитектуры на основе знаний о мозге — изучить принципы работы соцсетей. Бывший топ-менеджер компании Facebook, а ныне венчурный инвестор и миллиардер Чамат Палихапития назвал алгоритмы, лежащие в основе аддиктивности соцсетей, «дофаминовыми петлями быстрой обратной связи». Обратная связь — это данные, которые система получает после некоторого временного отрезка, чтобы скорректировать свою работу. Например, вы — бариста, и посетитель говорит, что ваш эспрессо жидкий, как помет больного цыпленка. Это значит, что вы получили обратную связь (фидбэк) и теперь знаете, что нужно варить кофе гуще. Петля в системе обратной связи образуется в том случае, если система замыкается сама на себя, по принципу, знакомому вам из старой скороговорки: «Шел я как-то через мост — на мосту ворона сохнет. Положил ее под мост — пусть ворона мокнет. Шел я как-то через мост — под мостом ворона мокнет. Положил ее на мост — пусть ворона сохнет». Завершить действие невозможно, потому что мокрую ворону нужно всегда сушить, а сухую — мочить. Дофаминовая петля обратной связи возникает, когда используются стимулы, такие, например, как получение бонусов, увеличение силы в видеоигре, неожиданные выигрыши и т. д. Нам это знакомо в том числе по игровому циклу в геймдизайне: некое действие приводит к заданному разработчиками результату, что вызывает удовольствие геймера (например, он что-то «заработал»). Затем в игре снова необходимо совершать какие-то действия. Подобную петлю в некоторых случаях называют компульсивной, то есть навязчивой: игра может быть устроена таким образом, что каждый момент кажется неподходящим для перерыва. Цикл должен быть завершен, но при этом не имеет конечной точки, в которой можно было закончить, не разрушая удовольствия. На этом же приеме построена работа соцсетей: быстрые лайки, шеры и вообще любые интеракции с вашим аккаунтом, которые можно осуществить мгновенно, — те же бонусы. Каждый пользователь становится для другого источником дофаминовой обратной связи, ставя лайки, что, в свою очередь, увеличивает его собственные шансы дождаться фидбэка. Если в уравнении появляется награда и удовольствие, значит, мы имеем дело с дофамином. Он помогает возжелать что-то и сфокусироваться на этом. Стимуляция системы поощрения мозга активно используется на рынке, а поскольку выброс дофамина — это совершенно нормальная и здоровая реакция нашего организма на перспективу удовлетворения базовых потребностей и от нее нельзя просто взять и избавиться (да и не надо), то людей, неуязвимых для «дофаминовой инженерии», практически нет. Дофаномика Распаленный картинками, запахами и обещаниями мозг заставляет нас верить в реальность будущего вознаграждения, и мы продолжаем вновь и вновь «жать на кнопку», как та несчастная крыса. Но получаем, как и пациенты доктора Роберта Хитча, больше нервозности и опустошенности, чем удовлетворения. Вообще-то механизм поощрения выработался, чтобы мы лучше ориентировались, что для нас полезно, а что вредно. Но теперь он оказывает нам медвежью услугу, ведь онлайн-магазины, игры, приложения для быстрого секса, доступный заказ наркотиков, всегда открытые супермаркеты и рестораны связаны в большую дофаминергическую систему «взлома» мозга. Дофаминовая архитектура рынка — это химическая формула симулякра, который французский философ Жан Бодрийяр считал структурной единицей современной реальности. «Все — соблазн, и нет ничего, кроме соблазна», — писал он. Манипулирование жизненно важными для нас стимулами, связанными с вожделением или страхом, заставляет нас покупать ненужные товары и услуги или считать народ соседнего государства врагом. Мы день за днем потребляем повторяющиеся в романтических фильмах модели отношений, сексуальные стимулы в порнографии, политические лозунги на YouTube-каналах и эмоциональные флешмобы в соцсетях, и они меняют структуру нашего мозга. Нейропластичность — естественная особенность мозга, и ее можно эксплуатировать, влияя на наши психофизиологию, эмоциональность и убеждения. Я называю среду, организованную с целью манипулирования нашей системой поощрения, дофаминергической архитектурой. А экономику, построенную на стимулировании нашей покупательской мотивации экстра-выбросами дофамина, дофаномикой. В экономической системе цифровой эпохи постоянная стимуляция системы поощрения стала главным двигателем потребления. Классический термин «экономика» подразумевает акцент на постоянное производство благ, необходимых для жизнедеятельности людей и развития общества. Современный цифровой рынок производит виртуальный опыт, главная задача которого — выработка дофаминовой мотивации и фокусирование внимания пользователей, которые платформы затем продают рекламодателям (поэтому эту экономику часто называют экономикой внимания). И, как и все злые фокусы, дофаномика лучше работает тогда, когда мы о ней не знаем. Химия мозга заставляет нас гнаться за тем, чего мы не хотим, получать то, что нам не нужно, только для того, чтобы еще сильнее разжечь зуд ожидания награды. Эффективность многократного повторения рекламы и механизмы пропаганды доказывают: с помощью обучения человеческий мозг можно настроить на потребности и эмоции, которые мы сами не выбираем. Безусловно, у каждого человека есть неоспоримое право на получение удовольствий и удовлетворение потребностей. Следовать запросам здоровой системы поощрения — неотъемлемый элемент счастья. Нет ничего дурного в желаниях и в стремлении к наслаждению — наоборот, без этого жизнь лишается смысла, а мы утрачиваем способность совершать выбор. В «Американском психиатрическом журнале» (American Journal of Psychiatry) была опубликована история наркопотребителя со стажем, которого звали Адамом. Когда к нему в дом ломилась полиция, Адаму было так жаль сливать свои «сокровища» в унитаз, что он не придумал ничего лучшего, как употребить весь запас хранившихся у него веществ. Это привело к нарушению работы его системы поощрения. Казалось бы, замечательно! — Живи себе без зависимости от манипуляций рынка! Но когда Адам вышел из больницы, оказалось, что он не хочет не только наркотиков, а вообще ничего. Ничто его не радовало, он стал угрюм, нелюдим и впал в депрессию. Не будьте как Адам, берегите свои дофаминергические пути! Те удовольствия, которые нам предлагает жизнь, полезны, только если они придают ей смысл и радость, а не лишают вас способности трезво думать и не превращают в крысу, непрерывно жмущую на кнопку.
Читайте также
Та, что была до Мерилин Монро
Прежде чем в 50-х годах всех женщин планеты затмила Мерилин Монро, в мечтах мужчин царила Бетти Бросмер. Ее необычная и броская внешность принесла ей бешеную популярность. Она была одной из самых высокооплачиваемых и желанных моделей своего времени. В юности Бетти обладала довольно-таки необычной фигурой. При пышных бедрах и большой груди у нее была невероятно тонкая талия. 91-45-96 — это очень редкие параметры. Девушка начала свою модельную карьеру в 13 лет, умудрилась завоевать 50 престижных титулов на конкурсах красоты. Ей принадлежит звание «Самое шикарное тело 50-х годов». Модные журналы готовы были платить любые деньги, чтобы сотрудничать с ней. Обложки, календари, рекламные щиты, упаковки продуктов питания — везде была Бетти. После 13 лет в модельном бизнесе она вышла замуж за культуриста Джо Вейдера. Многие из американских супермоделей вздохнули с облегчением. Бетти изменила сферу деятельности — занялась пропагандой здорового образа жизни, фитнеса и культуризма. Считается, что именно она подсказала мужу внимательнее присмотреться к юному культуристу Арнольду Шварцнеггеру. Сейчас ей уже 83 года, она до сих пор ведет активный образ жизни, издает женский журнал Shape и ведет интернет-колонки.
Перестань отвергать себя в какой-либо форме
Избегай всякого осуждения — как других, так и себя. А ты склонен постоянно осуждать и винить себя за трудности во взаимоотношениях. Но самобичевание не имеет ничего общего со смирением. Это одна из форм отвержения себя, когда ты отрицаешь то доброе и прекрасное, что в тебе есть, или не придаешь этому значения. Если дружеские отношения не складываются, слово твое отвергается, а жест любви остается незамеченным, не стоит всю вину возлагать на себя. Это неправда, которая, к тому же, ранит. Всякий раз, отвергая себя, ты невольно идеализируешь остальных. Тебе хочется быть рядом с теми, кого ты считаешь лучше и сильнее себя; с людьми более умными и одаренными, чем ты сам. Так ты ставишь себя в эмоциональную зависимость от этих людей, а их заставляешь отдаляться из-за неспособности соответствовать твоим ожиданиям. Тогда ты еще сильнее винишь себя, тем самым вступая в порочный круг самоотвержения и все большей потребности в одобрении со стороны людей. Перестань отвергать себя в какой-либо форме. Признавай собственные недостатки, но не отвергай своих достоинств. Живи как равный среди равных. Тогда ты освободишься от ревности и чрезмерных запросов и сможешь познать по-настоящему взаимную любовь и дружбу.
Как профессии влияют на психику человека
Менеджер по продажам Продажников профессия учит хитрости и изворотливости. Умение всучить товар, который не продается, — это целое искусство, а зачастую весьма низкое качество товара заставляет хитрить и лукавить. Юрист Юристов видно издалека. Аккуратная прическа, строгий деловой костюм и кейс — образ, а-ля Киану Ривз из «Адвоката дьявола». В придачу к такому официальному внешнему виду большинство стражей Фемиды отличает подчеркнуто сдержанное поведение. Эти люди очень четко и последовательно отвечают на вопросы и любят сыпать профессиональными терминами. «Формализм юристов не так уж безобиден, — поясняет психолог-консультант Надежда Кузьмина. — Информированность правоведов может превысить рамки допустимого, и со временем они просто превращаются в зануд». Военный Эти люди с юных лет привыкают к атмосфере строжайшей дисциплины. Как правило, военные «строят» домашних, а несогласных подавляют силой выправки. Военный в отставке — классический образ домашнего тирана и диктатора. По мнению психологов, военные приобретают тот тип профессиональной деформации личности, который невозможно преодолеть. Офицер — не профессия, а образ жизни. Тут не спасет даже чувство юмора, которое, надо сказать, у военных либо отсутствует, либо носит слишком специфический характер. Врач Работа врача предполагает огромную ответственность, а служба в экстремальных условиях накладывает свой отпечаток. Всем известный цинизм медиков становится своеобразной психологической защитой от страха и ежедневных страданий пациентов. Черный юмор, который врач может позволить себе в обществе коллег, автоматически переносится на друзей и близких, а это может задевать чувства окружающих. Иногда медики настолько сильно привыкают скрывать эмоции, что предпочитают не рассказывать о работе и своих переживаниях. Трагические события, происходящие в обычной жизни, врачи воспринимают по-спартански и с определенной долей равнодушия. Однако то, что кажется равнодушием, на самом деле собственноручно возведенная психологическая стена. Журналист Как в работе, так и в жизни журналисты бывают достаточно поверхностны. Это и понятно: профессия не предполагает детального изучения материала, поэтому интересы журналиста направлены вширь, а не вглубь. Психолог «В двух из трех случаев люди идут учиться на психолога, чтобы попытаться разобраться в себе, — считает Денис Чистяков. — Их что-то беспокоит, и они хотят научиться справляться с проблемами». При этом, как это ни странно, до конца жизни психологи так и не могут покончить со своими «тараканами». В одних случаях они не замечают контекста и начинают анализировать и копаться в проблемах других людей. Они устраивают собеседнику допросы с пристрастием и, что самое ужасное, пытаются навязать ему советы. «В бизнесе это не всегда нужно, — считает бизнес-тренер Денис Чистяков. — Приведу пример. Менеджерам по продажам часто устраивают специальные тренинги по НЛП, где их учат, как воздействовать на людей. Но в итоге все переговоры срываются, потому что вместо того, чтобы слушать собеседника, люди изучают, как кто на кого посмотрел, кто как сел и кто какое движение сделал». Бухгалтер Некоторые эксперты шутят: бухгалтер — это диагноз. «Мне кажется, для того, чтобы изменить специальность, бухгалтеру придется потратить куда больше усилий, чем работнику какой-либо иной профессии», — говорит Денис Чистяков. Многие люди настолько вживаются в деловой образ, что переносят дотошность и любовь к протоколу на частную жизнь. «Бухгалтеры все делают правильно. Все экстремальное их пугает и настораживает. Они учатся в школе на пятерки, оканчивают институт с красным дипломом. Они бы предпочли сразу устроиться на работу, где останутся до пенсии». Педантизм бухгалтеры нередко переносят и в семью. Супругу или супруге можно не волноваться: планирование семейного бюджета окажется в надежных руках, а квартира будет содержаться в чистоте и порядке.
13 летних занятий, которые сделают вас счастливее
Лето подходит к концу. Если вы успели как следует насладиться им, набраться сил и вдохновения — это прекрасно. Если дни пролетают мимо, пока вы пропадаете на работе, еще есть время все изменить. Восстановить контакт с самим собой, сблизиться с родными и друзьями, зарядиться позитивом и наполниться энергией помогут 13 летних занятий. 1. Организуйте завтрак с друзьями Оставьте пятничные посиделки в баре после работы для осени и зимы. Воскресное утро подходит для встречи с близкими. Устройте завтрак на балконе квартиры или загляните в летнее кафе с уютной террасой. Солнечное утро помогает забыть о старых проблемах и располагает делиться новыми идеями. 2. Проведите день в лесу Отдых на природе — лучшее средство для релаксации после трудовой недели в каменных джунглях. Отправляйтесь на прогулку по лесу, устройте пробежку или прокатитесь на велосипедах. Свежий воздух укрепит здоровье и улучшит настроение. Если есть собака, возьмите ее с собой. 3. Займитесь спортом на улице Летом из фитнес-клубов на улицу перемещаются не только завсегдатаи беговых дорожек. Узнайте, какие мероприятия проходят в вашем городе. Вы можете посетить урок йоги на траве или открытую танцевальную тренировку, позаниматься на уличных тренажерах, поиграть в теннис на открытом корте или в бадминтон. 4. Окунитесь в мир цветов Цветущие летние пейзажи — отличные декорации для прогулки с подругами или познавательного отдыха с детьми. Сходите в ботанический сад, посетите оранжерею с экзотическими растениями или отправляйтесь в луга за полевыми цветами. Наслаждайтесь красотой, делайте фотографии, плетите венки, составляйте букеты и собирайте цветы для будущих гербариев. 5. Прочитайте книгу на пляже Найдите популярную книгу на далекую от вас тему. Возможно, ее написал человек, который придерживается другой религии, политик, которого вы не поддерживаете, или актер, которого терпеть не можете. Погрузитесь в мир другого, незнакомого и непонятного вам человека. Наверняка узнаете много нового и, возможно, измените взгляд на вещи. 6. Сходите за ягодами Конечно, сейчас все можно купить в магазине и на рынке, но поесть ягоду с куста — ни с чем несравнимое удовольствие. Подойдет любое место: поляна с лесной клубникой, вишневый сад или дачный участок. Вы поможете собрать урожай и получите сырье для приготовления коктейлей и смузи. Дайте простор воображению и придумайте фирменный напиток или десерт. 7. Устройте посиделки у костра Вспомните детство в лагере или у бабушки. Разведите костер, запеките картошку, делитесь историями, спойте песни под гитару. Воспоминания о походной романтике буду согревать зимними вечерами. 8. Отправьтесь на водную прогулку Отдых возле водоема не сводится к лежанию на берегу. Отправьтесь в морской круиз или путешествие на корабле, переплывите озеро на надувной лодке или сплавьтесь по горной реке. Спешите навстречу водным приключениям и чувствуйте себя восторженным ребенком. 9. Посмотрите фильм под открытым небом Лучше всего смотреть блокбастеры на свежем воздухе. Отправляйтесь в парковый кинотеатр. Запаситесь пледами, чаем и средством от насекомых. 10. Погуляйте по своему городу как турист Возможно, в нем есть популярные туристические места. Вы недолюбливаете их из-за наплыва людей и приходите туда только с друзьями и родственниками, которые приехали погостить из другого города. Теперь попробуйте сами превратиться в туриста. Погуляйте по заезженным местам, загляните в маленькие дворики, где вы раньше никогда не бывали. Прогулка научит замечать детали, воскресит теплые воспоминания и подарит новые впечатления о привычном месте. 11. Посетите уличный концерт Вытащите наушники из ушей, узнайте, когда и где будут проходить концерты на открытом воздухе или остановитесь на несколько минут, чтобы послушать выступление уличных музыкантов. 12. Выберитесь в путешествие на выходные Если нет времени или денег на полноценный отпуск, устройте мини-путешествие. Возьмите друзей или родных и отправляйтесь на лоно природы. Прихватите пледы и термосы, чтобы встретить рассвет на фоне озера, леса или гор в зависимости от того, где будете находиться. 13. Посетите уличный фестиваль Это отличная возможность попробовать новую еду, познакомиться с интересными людьми и узнать больше о жизни, которая не знакома. Выясните, какие мероприятия проходят в вашем городе (ярмарки, выставки, дни культуры) и не забудьте их посетить.
Неслучайные случайности
Мир — это место непредсказуемых действий. Кажется, никто не сможет это отрицать. Все мы каждый день сталкиваемся с непредвиденными вещами — с неожиданными темами для разговоров и случайными встречами, с моментальной популярностью приложения Instagram и неожиданным падением акций банка Lehman Brothers. Не мы выбираем случайные силы, которые вторгаются в нашу жизнь и в окружающий нас мир. Но как же быть с карьерой и с бизнесом? Почему в этих сферах мы не принимаем во внимание непредсказуемость? Позвольте мне начать со своего личного примера. В 2004 году я ждал, когда опубликуют мою первую книгу «Эффект Медичи». Я переживал, надеялся и, наконец, после трёх лет постоянного напряжения вздохнул с облегчением — моё исследование возникновения и развития значимых инноваций, проведённое на пересечение различных культур и дисциплин, увидело свет. Но оказалось, худшего времени нельзя было выбрать. В том же месяце и в том же издательстве вышла книга Клейтона Кристенсена «Что дальше?». После публикации книги я пытался вести переговоры с ответственными по инновациям и стратегиям различных компаний, предлагая свои услуги по консультированию в этой области. Но это была плохая затея. Были другие желающие, которым в голову пришла такая же идея. Некоторые из них были известнее, чем я, как, например всё тот же Кристенсен. Но однажды вечером моя девушка, которая работала в компании JP Morgan Chase, сообщила мне, что её начальник дал ей задание найти «экономическую модель, учитывающую культурные различия». По мере того, как мы обсуждали это задание, нам становилось понятно, что идеи моей книги «Эффект Медичи» соответствуют выставленным требованиям. До конца недели я был уже представлен главе отдела по инвестициям компании JP Morgan Chase. Я рассказал эту историю, потому что в какой-то поворотный момент всё вдруг сложилось в мою пользу. Моя стратегия была полностью востребована. Тщательно анализируя ситуацию, я в своих планах и предположить не мог, что мне больше подойдёт отдел по культурным различиям, чем отдел по инновациям. После того как я воспользовался этой возможностью, моя жизнь полностью изменилась — всё поменялось до такой степени, что я задумался над вопросом, происходил ли успех других людей и компаний из за обстоятельств, когда всё сложилось в их пользу так, как это произошло со мной? Ответ на этот вопрос прост — да, всё именно так. Это относится и к сети кофеин Starbucks, и к программе Microsoft Windows, и к яркой жизни Дианы фон Фюрстенберг, и к сериалу «Сумерки», и к «вдохновлённой» сериалом книге «Пятьдесят оттенков серого». Мир непредсказуем. Это значит, мы не можем предвидеть, пойдёт ли всё так, как было запланировано. В действительности, план может стать неактуальным ещё до того, как мы приступим к его реализации. А если мы не в состоянии составить логический план, который приведёт нас к успеху, то это значит, что успех — это результат чего-то неожиданного, чего-то случайного. Таким образом, складывается парадоксальная ситуация. Если бы Говард Шульц, прогуливаясь по Миланской улице, не зашёл бы в кафе, то не было бы сети кофеин Starbucks в таком виде, в каком они известны всем жителям США. Если бы Мюррей Сарджент и Дэйв Вейс не встретились бы однажды случайно на вечеринке компании Microsoft, операционная система, которую мы знаем сейчас под названием Windows, была бы загублена и революция в сфере компьютеров не произошла бы так быстро, если бы она вообще произошла. Но, всё-таки, мы не согласны с таким положением вещей. Нам хочется объяснить, почему успех — это нечто большее, чем простое везение или удача. Понятно, что немногие из тех, с кем мне приходилось общаться, раздумывали над тем, как внедрить случайность в свою корпоративную или личную стратегию. Причина казалась очевидной: случайность считается частью нашей жизни, которой нельзя управлять, так как же можно на неё полагаться? Проще говоря, случайность заставляет нас пропускать возможности. В книге «Поворотный момент» (The Click Moment) рассказывается о различных подходах к использованию случайности в свою пользу. Вот некоторые из них. 1. Увеличьте количество поворотных моментов своей жизни Это намного проще, чем вам может показаться. Большинство из нас по своей натуре являются рабами привычки. Мы предпочитаем то, что нам уже известно, избегая неудобных для нас мест, где мы будем чувствовать себя не на своей территории. В комнате, наполненной людьми, вместо того чтобы завязать разговор с незнакомцем, мы стараемся держаться около тех, кого мы знаем. Мы до такой степени завязли в своих привычках, что уже не отдаём себе в этом отчёт и продолжаем в них вязнуть. Постарайтесь изменить своим привычкам. Посещайте различные кафе. Читайте журналы, которые вы никогда раньше не читали. Заведите беседу с кем-нибудь в лифте, в самолёте или в парке, в который вы отправитесь прогуляться, несмотря на погоду или на ваш загруженный деловой график. Окружите себя людьми, которые отличаются от вас. Окунитесь в это разнообразие. 2. Отказывайтесь от того, что лежит на поверхности Если вы будете поступать исходя из логики, вы пойдёте стандартным путем и будете делать то, что делают все остальные, и таким образом вы упустите свои неповторимые возможности. Мой друг Маркус Самуэльсон, известная личность в сфере кулинарии, владелец ресторана Red Rooster, в котором он сам является шеф-поваром, рассказывал мне, как ему удалось стать поваром для правительственного обеда в Белом доме в честь приезда премьер-министра Индии Манмохана Сингха. Начиная с 1874 года, все правительственные обеды предполагали использование франко-американской кухни. В Белый дом было приглашено 15 признанных шеф-поваров, включая Маркуса, которые должны были предложить свой вариант меню обеда. На счастье Маркуса, все предложили франко-американское меню, обязательной составной которого являются мясные блюда. Зная, что премьер-министр Индии Сингх — вегетарианец, Маркус предложил вегетарианское меню по мотивам индийской кухни. Он был выбран поваром для этого обеда, и, таким образом, Белый дом нарушил традицию франко-американского меню правительственных обедов. 3. Увеличьте количество попыток, но пытайтесь целенаправленно Пабло Пикассо за свою жизнь создал более 50 тысяч произведений. У конгломерата компаний Virgin Group одновременно запущенно более чем 400 проектов. Компания Rovio разработала 51 игру и только одна из них, «Angry Birds», стала бестселлером. Для всех этих личностей и компаний общим является то, что все они делали очень много попыток. Начиная со своего выпуска в 2009 году, игра «Angry Birds» скачивалась более миллиарда раз. В результате сложилось общественное мнение, что компания Rovio приобрела мгновенный успех. Но это не совсем так. Как известно, за последние восемь лет Rovio разработала дюжину игр. Но до «Angry Birds» ни одна из её игр не была популярной. Хотя, составленный план не бывает лишним, важные инновации очень часто непредсказуемы. Задайте себе вопрос: как бы мне заставить случайность работать на меня?
Вы знаете, что такое счастье?
Человеку мало нужно для счастья. Согласитесь, когда мы думаем о том, что делает нас счастливыми, на ум чаще приходят мысли о вещах материальных. И фраза «счастье за деньги не купишь» для меня является ложной. Почему? Потому что здоровье — это деньги, путешествия — тоже деньги. И любовь в этом списке будет явно не лишней. Да, вы не ослышались и совершенно правильно меня поняли. Ведь человек можете купить домашнего питомца — котенка, щенка, хомячка, попугайчика… И он обязательно полюбит это беззащитное, нуждающееся только в ласке и заботе, живое существо. Живые существа, порой, стоят деньги. Вы покупаете любовь, и этого стыдиться не нужно. Зелёные бумажки и монеты решают многое, и в современном обществе это уже норма. Но всё же существуют такие вещи, явления, чувства — что угодно, что никаких денег не стоит. Вообразите себе: купите ли вы снежный зимний день за деньги? А обезоруживающую улыбку «того самого» человека? Вы сможете заплатить за случайно найденную тетрадку со старыми фотографиями и вашими детскими рассказами? Эти и другие подобные вещи могут осчастливить нас до Луны и обратно. Самое интересное, что сбережения свои на них тратить не нужно. Всё так бесплатно и так прекрасно. Как в драгоценной шкатулке, я храню много ценных вещей и воспоминаний в своей голове. Они стоили бы целый миллион, если не больше, попроси меня назвать цену такого рода вещам в нашем привычном финансовом понимании. ...Гуляя по набережной замёрзшей реки и глядя на просто белоснежное небо, я, в огромной шапке, двух свитерах и колготках (плюс шерстяные носки), красными щеками и светящимися от радости глазами, могу назвать себя счастливой. Даже если на улице, черт возьми, -29 градусов. Даже если я плохо передвигаюсь из-за неправдоподобно массивного слоя одежды на мне. И даже если мой телефон — о, Боже! — умирает при такой температуре, а я не могу фотографировать любимые пейзажи любимого города. Я прекрасно помню описанный мною момент. Зима, 2 января 2017 года. Геолокация — Литейный мост, река Нева, город Санкт-Петербург. На улицах мёртвая тишина, нет ни души. В родном Краснодаре о таком холоде и не слыхивали. И, казалось бы, что здесь такого запоминающегося и трепетного? Вот он снег. Вот огромный каток, месяц назад бывший тёмным водоёмом. Да, красиво. Тихо и спокойно. На вкус и цвет, как говорится, однако для меня это двойная порция неземного счастья. Как двойной капучино, только послевкусие длится гораздо дольше. Такие же чувства могут нахлынуть, когда ты внезапно натыкаешься на вещь из детства или юношества. Пересматриваешь, например, старые снимки или перечитываешь свои «важные» мысли в 13-14 лет. И смешно, и стыдно. Немного грустно. «Это же было не так давно… Когда я успела из этого вырасти?» — думаешь про себя. Ан нет. Время проскальзывает, уносится, улетучивается, испаряется. И так важно ценить своё прошлое с его неприятностями и прелестями. А когда ты смотришь на того самого, своего человека… Сердце в пятки уходит, в животе порхают бабочки, мозг отключается, а ты взгляда не можешь отвести от этих карих глаз и растрёпанных и слегка курчавых волос, и не можешь не улыбаться, когда слышишь его, возможно, странноватый, но такой очаровательный и заразительный смех. Сидишь на одном месте час-другой… Изредка моргаешь, перекидываешь одну ногу на другую и продолжаешь наблюдать за причиной трепета и радости. Вот уже и уходить пора, в самом деле. А ты всё сидишь. Потому что нравится. Потому что ты влюблённый человек. И ты такой счастливый. На счастье можно натолкнуться в любой момент. С деньгами или без. Но больше и лучше, конечно, без. И это тоже счастье. Автор: Юлия Стржельбицкая
Людей неинтересных в мире нет
Людей неинтересных в мире нет. Их судьбы — как истории планет. У каждой все особое, свое, и нет планет, похожих на нее. А если кто-то незаметно жил и с этой незаметностью дружил, он интересен был среди людей самой неинтересностью своей. У каждого — свой тайный личный мир. Есть в мире этом самый лучший миг. Есть в мире этом самый страшный час, но это все неведомо для нас. И если умирает человек, с ним умирает первый его снег, и первый поцелуй, и первый бой... Все это забирает он с собой. Да, остаются книги и мосты, машины и художников холсты, да, многому остаться суждено, но что-то ведь уходит все равно! Таков закон безжалостной игры. Не люди умирают, а миры. Людей мы помним, грешных и земных. А что мы знали, в сущности, о них? Что знаем мы про братьев, про друзей, что знаем о единственной своей? И про отца родного своего мы, зная все, не знаем ничего. Уходят люди... Их не возвратить. Их тайные миры не возродить. И каждый раз мне хочется опять от этой невозвратности кричать. Евгений Евтушенко
Иосиф Бродский о Серёже Довлатове: «Мир уродлив и люди грустны»
Сергей Довлатов был единственным писателем-современником, о котором Иосиф Бродский написал эссе — в годовщину смерти писателя. Довлатов ушёл из жизни 24 августа 1990 года... За год, прошедший со дня его смерти, можно, казалось бы, немного привыкнуть к его отсутствию. Тем более, что виделись мы с ним не так уж часто: в Нью-Йорке, во всяком случае. В родном городе еще можно столкнуться с человеком на улице, в очереди перед кинотеатром, в одном из двух-трех приличных кафе. Что и происходило, не говоря уже о квартирах знакомых, общих подругах, помещениях тех немногих журналов, куда нас пускали. В родном городе, включая его окраины, топография литератора была постижимой, и, полагаю, три четверти адресов и телефонных номеров в записных книжках у наг совпадали. В Новом Свете, при всех наших взаимных усилиях, совпадала в лучшем случае одна десятая. Тем не менее к отсутствию его привыкнуть все еще не удается. Может быть, я не так уж привык к его присутствию — особенно принимая во внимание выплеска занное? Склонность подозревать за собой худшее может заставить ответить на этот вопрос утвердительно. У солипсизма есть, однако, свои пределы;жизнь человека даже близкого может их и избежать; смерть заставляет вас опомниться. Представить, что он все еще существует, только не звонит и не пишет, при всей своей привлекательности и даже доказательности — ибо его книги до сих пор продолжают выходить — немыслимо: я знал его до того, как он стал писателем. Писатели, особенно замечательные, в конце концов не умирают; они забываются, выходят из моды, пе реиздаются. Постольку, поскольку книга существует, писатель для читателя всегда присутствует. В момент чтения читатель становится тем, что он читает, и ему, в принципе безразлично, где находится автор, каковы его обстоятельства. Ему приятно узнать, разумеется, что автор является его современником, но его не особенно огорчит, если это не так. Писателей, даже замечательных, на душу населения приходится довольно много. Больше, во всяком случае, чем людей, которые вам действительно дороги. Люди, однако, умирают. Можно подойти к полке и снять с нее одну из его книг. На обложке стоит его полное имя, но для меня он всегда был Сережей. Писателя уменьшительным именем не зовут; писатель — это всегда фамилия, а если он классик — то еще и имя и отчество. Лет через десять-двадцать так это и будет, но я — я никогда не знал его отчества. Тридцать лет назад, когда мы познакомились, ни об обложках, ни о литературе вообще речи не было. Мы были Сережей и Иосифом; сверх того, мы обращались друг к другу на «вы», и изменить эту возвышенно-ироническую, слегка отстраненную — от самих себя — форму общения и обращения оказалось не под силу ни алкоголю, ни нелепым прыжкам судьбы. Теперь ее уже не изменит ничто. Мы познакомились в квартире на пятом этаже около Финляндского вокзала. Хозяин был студентом филологического факультета ЛГУ — ныне он профессор того же факультета в маленьком городке в Германии. Квартира была небольшая, но алкоголя в ней было много. Это была зима то ли 1959-го, то ли 1960 года, и мы осаждали тогда одну и ту же коротко стриженную, миловидную крепость, расположенную где-то на Песках. По причинам слишком диковинным, чтоб их тут перечислять, осаду эту мне пришлось вскоре снять и уехать в Среднюю Азию. Вернувшись два месяца спустя, я обнаружил, что крепость пала. Мне всегда казалось, что при гигантском его росте отношения с нашей приземистой белобрысой реальностью должны были складываться у него довольно своеобразным образом. Он всегда был заметен издалека, особенно учитывая безупречные перспективы родного города, и невольно оказывался центром внимания в любом его помещении. Думаю, что это его несколько тяготило, особенно в юности, и его манерам и речи была свойственна некая ироническая предупредительность, как бы оправдывавшая и извинявшая его физическую избыточность. Думаю, что отчасти поэтому он и взялся впоследствии за перо: ощущение граничащей с абсурдом парадоксальности всего происходящего — как вовне, так и внутри его сознания — присуще практически всему, из-под пера его вышедшему. С другой стороны, исключительность его облика избавляла его от чрезмерных забот о своей наружности. Всю жизнь, сколько я его помню, он проходил с одной и той же прической: я не помню его ни длинновласым, ни бородатым. В его массе была определенная законченность, более присущая, как правило, брюнетам, чем блондинам; темноволосый человек всегда более конкретен, даже в зеркале. Филологические девушки называли его «наш араб» — из-за отдаленного сходства Сережи с появившимся тогда впервые на наших экранах Омаром Шарифом. Мне же он всегда смутно напоминал императора Петра — хотя лицо его начисто было лишено петровской кошачести, — ибо перспективы родного города (как мне представлялось) хранят память об этой неугомонной шагающей версте, и кто-то должен время от времени заполнять оставленный ею в воздухе вакуум. Потом он исчез с улицы, потому что загремел в армию. Вернулся он оттуда, как Толстой из Крыма, со свитком рассказов и некоторой ошеломленностью во взгляде. Почему он притащил их мне, было не очень понятно, поскольку я писал стихи. С другой стороны, я был на пару лет старше, а в молодости разница в два года весьма значительна: сказывается инерция средней школы, комплекс старшеклассника; если вы пишете стихи, вы еще и в большей мере старшеклассник по отношению к прозаику. Следуя этой инерции, показывал он рассказы свои еще и Найману, который был еще в большей мере старшеклассник. От обоих нас тогда ему сильно досталось: показывать их нам он, однако, не перестал, поскольку не прекращал их сочинять. Это отношение к пишущим стихи сохранилось у него на всю жизнь. Не берусь гадать, какая от наших, в те годы преимущественно снисходительно-иронических, оценок и рассуждений была ему польза. Безусловно одно — двигало им вполне бессознательное ощущение, что проза должна мериться стихом. За этим стояло, безусловно, нечто большее: представление о существовании душ более совершенных, нежели его собственная. Неважно, годились ли мы на эту роль или нет, — скорей всего, что нет; важно, что представление это существовало; в итоге, думаю, никто не оказался внакладе. Оглядываясь теперь назад, ясно, что он стремился на бумаге к лаконичности, к лапидарности, присущей поэтической речи: к предельной емкости выражения. Выражающийся таким образом по-русски всегда дорого расплачивается за свою стилистику. Мы — нация многословная и многосложная; мы — люди придаточного предложения, завихряющихся прилагательных. Говорящий кратко, тем более — кратко пишущий, обескураживает и как бы компрометирует словесную нашу избыточность. Собеседник, отношения с людьми вообще начинают восприниматься балластом, мертвым грузом — и сам собеседник первый, кто это чувствует. Даже если он и настраивается на вашу частоту, хватает его ненадолго. Зависимость реальности от стандартов, предлагаемых литературой, — явление чрезвычайно редкое. Стремление реальности навязать себя литературе — куда более распространенное. Все обходится благополучно, если писатель — просто повествователь, рассказывающий истории, случаи из жизни и т.п. Из такого повествования всегда можно выкинуть кусок, подрезать фабулу, переставить события, изменить имена героев и место действия. Если же писатель — стилист, неизбежна катастрофа: не только с его произведениями, но и житейская. Сережа был прежде всего замечательным стилистом. Рассказы его держатся более всего на ритме фразы; на каденции авторской речи. Они написаны как стихотворения: сюжет в них имеет значение второстепенное, он только повод для речи. Это скорее пение, чем повествование, и возможность собеседника для человека с таким голосом и слухом, возможность дуэта — большая редкость. Собеседник начинает чувствовать, что у него — каша во рту, и так это на деле и оказывается. Жизнь превращается действительно в соло на ундервуде, ибо рано или поздно человек в писателе впадает в зависимость от писателя в человеке, не от сюжета, но от стиля. При всей его природной мягкости и добросердечности несовместимость его с окружающей средой, прежде всего — с литературной, была неизбежной и очевидной. Писатель в том смысле творец, что он создает тип сознания, тип мироощущения, дотоле не существовавший или не описанный. Он отражает действительность, но не как зеркало, а как объект, на который она нападает; Сережа при этом еще и улыбался. Образ человека, возникающий из его рассказов, — образ с русской литературной традицией не совпадающий и, конечно же, весьма автобиографический. Это — человек, не оправдывающий действительность или себя самого; это человек, от нее отмахивающийся: выходящий из помещения, нежели пытающийся навести в нем порядок или усмотреть в его загаженное™ глубинный смысл, руку провидения. Куда он из помещения этого выходит — в распивочную, на край света, за тридевять земель — дело десятое. Этот писатель не устраивает из происходящего с ним драмы, ибо драма его не устраивает: ни физическая, ни психологическая. Он замечателен в первую очередь именно отказом от трагической традиции (что есть всегда благородное имя инерции) русской литературы, равно как и от ее утешительного пафоса. Тональность его прозы — насмешливо-сдержанная, при всей отчаянности существования, им описываемого. Разговоры о его литературных корнях, влияниях и т. п. бессмысленны, ибо писатель — то дерево, которое отталкивается от почвы. Скажу только, что одним из самых любимых его авторов всегда был Шервуд Андерсон, «Историю рассказчика» которого Сережа берег пуще всего на свете. Читать его легко. Он как бы не требует к себе внимания, не настаивает на своих умозаключениях или наблюдениях над человеческой природой, не навязывает себя читателю. Я проглатывал его книги в среднем за три-четыре часа непрерывного чтения: потому что именно от этой ненавязчивости его тона трудно было оторваться. Неизменная реакция на его рассказы и повести — признательность за отсутствие претензии, за трезвость взгляда на вещи, за эту негромкую музыку здравого смысла, звучащую в любом его абзаце. Тон его речи воспитывает в читателе сдержанность и действует отрезвляюще: вы становитесь им, и это лучшая терапия, которая может быть предложена современнику, не говоря — потомку. Неуспех его в отечестве не случаен, хотя, полагаю, временен. Успех его у американского читателя в равной мере естественен и, думается, непреходящ. Его оказалось сравнительно легко переводить, ибо синтаксис его не ставит палок в колеса переводчику. Решающую роль, однако, сыграла, конечно, узнаваемая любым членом демократического общества тональность — отдельного человека, не позволяющего навязать себе статус жертвы, свободного от комплекса исключительности. Этот человек говорит как равный с равными о равных: он смотрит на людей не снизу вверх, не сверху вниз, но как бы со стороны. Произведениям его — если они когда-нибудь выйдут полным собранием, можно будет с полным правом предпослать в качестве эпиграфа строчку замечательного американского поэта Уоллеса Стивенса: «Мир уродлив, и люди грустны». Это подходит к ним по содержанию, это и звучит по-Сережиному. Не следует думать, будто он стремился стать американским писателем, что был «подвержен влияниям», что нашел в Америке себя и свое место. Это было далеко не так, и дело тут совсем в другом. Дело в том, что Сережа принадлежал к поколению, которое восприняло идею индивидуализма и принцип автономности человеческого существования более всерьез, чем это было сделано кем-либо и где-либо. Я говорю об этом со знанием дела, ибо имею честь — великую и грустную честь — к этому поколению принадлежать. Нигде идея эта не была выражена более полно и внятно, чем в литературе американской, начиная с Мелвилла и Уитмена и кончая Фолкнером и Фростом. Кто хочет, может к этому добавить еще и американский кинематограф. Другие вправе также объяснить эту нашу приверженность удушливым климатом коллективизма, в котором мы возросли. Это прозвучит убедительно, но соответствовать действительности не будет. Идея индивидуализма, человека самого по себе, на отшибе и в чистом виде, была нашей собственной. Возможность физического ее осуществления была ничтожной, если не отсутствовала вообще. О перемещении в пространстве, тем более — в те пределы, откуда Мелвилл, Уитмен, Фолкнер и Фрост к нам явились, не было и речи. Когда же это оказалось осуществимым, для многих из нас осуществлять это было поздно: в физической реализации этой идеи мы больше не нуждались. Ибо идея индивидуализма к тому времени стала для нас действительно идеей — абстрактной, метафизической, если угодно, категорией. В этом смысле мы достигли в сознании и на бумаге куда большей автономии, чем она осуществима во плоти где бы то ни было. В этом смысле мы оказались «американцами» в куда большей степени, чем большинство населения США; в лучшем случае, нам оставалось узнавать себя «в лицо» в принципах и институтах того общества, в котором волею судьбы мы оказались. В свою очередь, общество это до определенной степени узнало себя и в нас, и этим и объясняется успех Сережиных книг у американского читателя. «Успех», впрочем, термин не самый точный; слишком часто ему и его семейству не удавалось свести концы с концами. Он жил литературной поденщиной, всегда скверно оплачиваемой, а в эмиграции и тем более. Под «успехом» я подразумеваю то, что переводы его переводов печатались в лучших журналах и издательствах страны, а не контракты с Голливудом и объем недвижимости. Тем не менее это была подлинная, честная, страшная в конце концов жизнь профессионального литератора, и жалоб я от него никогда не слышал. Не думаю, чтоб он сильно горевал по отсутствию контрактов с Голливудом — не больше, чем по отсутствию оных с Мосфильмом. Когда человек умирает так рано, возникают предположения о допущенной им или окружающими ошибке. Это — естественная попытка защититься от горя, от чудовищной боли, вызванной утратой. Я не думаю, что от горя следует защищаться, что защита может быть успешной. Рассуждения о других вариантах существования в конце концов унизительны для того, у кого вариантов этих не оказалось. Не думаю, что Сережина жизнь могла быть прожита иначе; думаю только, что конец ее мог быть иным, менее ужасным. Столь кошмарного конца — в удушливый летний день в машине «скорой помощи» в Бруклине, с хлынувшей горлом кровью и двумя пуэрториканскими придурками в качестве санитаров — он бы сам никогда не написал: не потому, что не предвидел, но потому, что питал неприязнь к чересчур сильным эффектам. От горя, повторяю, защищаться бессмысленно. Может быть, даже лучше дать ему полностью вас раздавить — это будет, по крайней мере, хоть как-то пропорционально случившемуся. Если вам впоследствии удастся подняться и распрямиться, распрямится и память о том, кого вы утратили. Сама память о нем и поможет вам распрямиться. Тем, кто знал Сережу только как писателя, сделать это, наверно, будет легче, чем тем, кто знал и писателя, и человека, ибо мы потеряли обоих. Но если нам удастся это сделать, то и помнить его мы будем дольше — как того, кто больше дал жизни, чем у нее взял. Иосиф Бродский. О Сереже Довлатове. — Журнал «Звезда», № 2, 1992.
Стефан Цвейг. Героизм русских интеллигентов. Впечатления от поездки в СССР
Больше всего тронул и потряс меня в России героизм русских интеллигентов. Пролетариат, закабаленное крестьянство — сто сорок миллионов человек пришли к власти, возвысились и освободились. Готовый к страданиям и, пожалуй, счастливый этим страданием, народ принял на себя безмерные лишения, нужду и тягостный труд без предела, но и сейчас, еще ограниченный во всем, обходясь минимумом, он поддерживает себя чувством, что движется к более высокому уровню жизни, торжествующим сознанием своей пролетарской свободы. А вот уровень жизни интеллигентов выше не стал, больших свобод они не получили, напротив, они оказались в более тягостных условиях существования, в более тесных рамках пространственной и духовной свобод. Они и сейчас, вероятно, совершенно незаслуженно, горько расплачиваются за этот переход в новую социальную структуру. В этом нет злого умысла властей, просто обстоятельства естественно сложились так жестоко по отношению к интеллигенции. Для них, так же нуждающихся в пространстве и покое, как и в пище, власть изобрела плетку, которую и мы в послевоенные годы почувствовали на своей шкуре, — жилищный кризис. Но здесь это уже не просто плетка, а плетка-трехвостка, жилищный кризис, для наших европейских представлений совершенно непереносимый, загоняющий людей целого вагона в квартиру средних размеров. Пять семей у одной плиты и с одним клозетом — совсем не редкость, одна-единственная изолированная комната с кухней для семьи из четырех человек — счастливый случай, которому можно позавидовать. То, что в Вене в тяжелые годы чуть ли не считали адом, было бы здесь чистилищем, а для иных — почти раем. Ибо Москва растет с дьявольской скоростью, вдруг объявленная столицей стасорокамиллионной страны, переполненная государственными учреждениями и при этом испытывающая большие трудности со строительными рабочими, она страшно переутомлена. (Ведь и до революции в Москве с жильем было неблагополучно.) И этот кризис, естественно, с особой силой ударил по интеллигенции, которой, как кислород, для духовной деятельности необходимо пространство, уединение. Но восхищает хладнокровие и невозмутимость, с которыми люди выносят эту стесненность, я не перестаю поражаться этому невероятному русскому терпению, характерному и для простого народа, и для самых духовно утонченных его представителей — интеллигентов, художников. Я побывал у большого ученого в квартире, не имеющей кухни и состоящей из одной комнаты и крошечного помещения рядом. Семья — четыре человека. Итак — кабинет, столовая, общая комната и спальня — все вместе. И когда я, невольно пораженный, посмотрел на эту тесноту, он усмехнулся успокаивающе и сказал: «Nitschewo», — это победное: «Ничего, к этому привыкаешь. Мы хоть отделены от наших соседей деревянной перегородкой». Уже это считается счастьем — сметь дышать со своими близкими парой кубических метров «своего» воздуха. Или другой пример: я зашел к Эйзенштейну, режиссеру всемирно известного фильма «Броненосец «Потемкин», который хотел показать мне свои новые (кстати сказать, великолепные) работы. Этот мастер, давший для понимания России больше, чем сотня книг, имеет в коммунальной квартире одну комнату — спальня, ателье, секретариат, столовая, все в ней. В комнате — стол, два кресла, кровать, полка книг. А на столе лежит десяток телеграмм — приглашения на три месяца в Голливуд с гонораром в тридцать тысяч долларов. Но за деньги их не переманишь, все они выдерживают искус, все возвращаются, полные жертвенности, в Россию, к тяжелым условиям существования, к нищенскому жалованью, зарабатывая только на самое необходимое, безразличные ко всяким маленьким удобствам, которые нам, их европейским братьям, представляются совершенно естественными. Величественный героизм нынешних русских интеллигентов в том, что они, недостаточно оцененные, мало кому известные и в своей стране, и у нас терпеливо ждут, так как считают бесчестным ради лучших материальных условий в Европе оставить здесь свою работу, — и все это из великого чувства гражданского долга, из сознания, что России, которой недостает света, ничто не нужно сейчас так, как хорошие университеты, хорошие школы и музеи, искусство. И если этот грандиозный социальный эксперимент, предпринятый Россией, к удивлению всего мира, держится вот уже на протяжении десяти лет, то произошло это благодаря следующим трем обстоятельствам (понимаемым только здесь): неслыханно жесткой и фанатичной энергии ее диктаторов, ни с чем не сравнимой готовности терпеть этого привыкшего, как никакой другой в мире, к страданиям народа и, не в последнюю очередь, — идеализму и способности к жертвенности русских интеллигентов, которых так часто поносят здесь как мещан, как политически слишком индифферентных людей.
© 2015 — 2024 stakanchik.media
Использование материалов сайта разрешено только с предварительного письменного согласия правообладателей. Права на картинки и тексты принадлежат авторам. Сайт может содержать контент, не предназначенный для лиц младше 16 лет.
