Откуда берется социальная тревожность и что с ней делать

Многие люди чего-то боятся без веских причин. Фобии — иррациональные страхи, такие как боязнь пауков или замкнутого пространства, — явление распространенное. Они считаются иррациональными, поскольку в современном мире практически не несут угрозы. К сожалению, инстинкты и подсознание, определяющие мышление и поведение, работают на древней «прошивке». Люди инстинктивно боятся определенных вещей, потому что эволюционировали в среде, где они представляли опасность. Древние инстинктивные страхи, проявляясь в современных, вполне безопасных ситуациях, могут нарушать нормальную работу психики и ухудшать самочувствие. Именно поэтому фобии относятся к тревожным расстройствам. Известные арахнофобия и клаустрофобия — не самые распространенные фобии. Публичные выступления, разговоры по телефону, знакомство с новыми людьми, приглашение на свидание… Столько людей иррационально боятся этих объективно безопасных действий, что социальная тревожность — это не просто самая распространенная разновидность фобий, а одно из самых частых психических расстройств. Люди — самый социальный вид на Земле. Если мы так стремимся к взаимодействию, то почему же многие из нас его боятся? Чтобы ответить, нужно понять, почему мы вообще стали такими социальными существами. Люди не блещут физическими данными, но полностью подчинили себе планету. Как? Секрет успеха Все дело в склонности людей к сотрудничеству и объединению. Хищник легко расправился бы с одним человеком, но у него нет ни единого шанса против пятерых. Именно объединение в сплоченные племена обеспечило такой успех, что неизбежно повлияло на ход эволюции. Умение взаимодействовать, понимать, предугадывать, координироваться, располагать к себе и даже манипулировать вело к успеху в первобытных сообществах, а успешные особи оставляли больше потомства, поэтому эти качества распространились. Для такого сложного взаимодействия с другими требуется гораздо больше интеллектуальных ресурсов, чем для того, чтобы быть быстрым или сильным. Поэтому мозг увеличивался и усложнялся — такова модель эволюции интеллекта, основанная на экологическом доминировании и социальной конкуренции. Мало кто станет отрицать, что общительность и коммуникация сыграли ключевую роль в развитии. Доказательства — в самой структуре мозга. Возьмем, к примеру, язык. Это сложная когнитивная способность, которая поддерживается специализированными участками мозга. Некоторые исследователи полагают, что язык развился как средство для обмена сплетнями и поддержания хороших отношений с окружающими. Так что само взаимодействие и было целью. А еще есть эмпатия — способность распознавать и разделять эмоции другого человека. Этот механизм реализуется через сложнейшие нейронные сети, где система наблюдения и имитации соединилась с участками, обрабатывающими эмоции. Мы считываем эмоции окружающих по сигналам тела и лица, а мимика играет в этом ключевую роль, поэтому в зрительной коре есть специальные зоны для распознавания лиц. Если говорить об эмоциях и общении, то некоторые чувства могут возникать только при участии других людей. Вина и смущение — чрезвычайно сильные переживания, способные глубоко на нас влиять, но они появляются лишь тогда, когда мы принимаем во внимание точку зрения окружающих. В полосатом теле, прямо в самом центре мозга, есть системы, благодаря которым появляется удовольствие и чувство удовлетворения от позитивного социального взаимодействия и одобрения со стороны других. Все это показывает, что мозг на самых фундаментальных уровнях невероятно сильно настроен на социализацию. Так почему же многие этого боятся? Риск против вознаграждения Люди во многом зависят от социального взаимодействия. Но если зависимость от чего-либо столь велика, сама возможность этого не получить или потерять становится предметом страха. Не стоит забывать, что успех человечества во многом обусловлен развитием в сплоченных племенах, где принадлежность к группе была вопросом жизни и смерти. Изгнание представляло реальную опасность, поэтому его избегали любой ценой. Сегодня ситуация изменилась, но именно в тех условиях формировались социальные механизмы мозга, и неприятие со стороны общества вызывает отторжение, заложенное на уровне ДНК. Критика и оскорбления не наносят физических увечий, но физическая травма — не единственный вид ущерба, который имеет значение. Исследования показали, что позитивный социальный опыт вызывает в мозге ощущение, подобное вознаграждению, а переживание отвержения приводит к активности мозга, схожей с физической болью. Быть отвергнутым больно, даже если это кажется иррациональным. В одном эксперименте афроамериканские добровольцы испытывали болезненные чувства, даже узнав, что их отвергают члены ку-клукс-клана. Логически следовало бы желать такого отвержения, но глубинные структуры мозга, отвечающие за социальное взаимодействие, воспринимают ситуацию иначе и не учитывают более широкий контекст. Постоянная угроза С точки зрения глубинных процессов человеческого мозга социальное отвержение причиняет реальную боль, и его следует избегать любой ценой. Однако в современном мире мы сталкиваемся с риском отвержения постоянно. Если с пауками или замкнутыми пространствами мы реже имеем дело, то общение с людьми — это неотъемлемая часть жизни. Поэтому статистически вероятность столкнуться с отвержением (а значит, и с социальной тревогой) гораздо выше. И даже непринужденный разговор о погоде — когнитивно сложный процесс, требующий отслеживать и анализировать ход беседы в реальном времени и мгновенно выдавать уместные ответы, которые никого не обидят. Все это значит, что приходится учитывать каждую крупицу информации, поступающую от собеседника: его слова, выражение лица, позу, интонацию и так далее. Это серьезная нагрузка для мозга даже в благоприятных условиях и при хорошем психическом здоровье. Если же имеются нарушения, справляться с такой задачей становится еще труднее. Уровень тревожности определяется взаимодействием миндалевидного тела и префронтальной коры. Миндалевидное тело порождает страх и тревожную реакцию, а префронтальная кора — центр логики и самоконтроля — этому противодействует. У большинства людей между ними существует относительный баланс, но при тревожном расстройстве равновесие смещено в сторону миндалевидного тела: либо оно стало слишком активным, либо влияние префронтальной коры ослабло. Результат — избыточный страх без реальных оснований. Исследования показали, что у людей с социальной тревожностью префронтальная кора подавляет активность страха в миндалевидном теле гораздо медленнее и слабее. Стратегии преодоления Если социальная тревожность сильно выражена, лучше обратиться к специалисту. Но есть проверенные способы, которые ее снизят. Проблема серьезных тревожных расстройств и фобий в том, что они вызывают в мозге настолько сильную реакцию страха, что он не успевает усвоить: на самом деле угрозы нет. Сама реакция страха и создает негативные последствия. Типичный способ избежать ее — взаимодействовать с источником маленькими шагами. Поздоровайтесь с незнакомцем или коротко поблагодарите продавца, а затем усложняйте задачу, позволяя мозгу адаптироваться без включения сигнала тревоги. Кроме того, социальную тревожность можно уменьшить, общаясь онлайн. Для мозга это не так ценно, как личное общение, но рисков меньше, а контроля больше. Взаимодействие через экран снимает значительную часть психологического напряжения, и для многих нейроотличных людей это предпочтительный способ коммуникации. Один из современных подходов предлагает переосмыслить волнение и тревогу при общении или публичных выступлениях как нечто позитивное. Значительная часть переживаемых эмоций — это результат интерпретации мозга физиологических реакций на ситуацию и последующее формирование состояния. Это означает, что эмоциональные реакции поддаются корректировке и переосмыслению. Такой подход помогает людям воспринимать тревогу как предвкушение или воодушевление, тем самым меняя характер переживания. Именно это успешные артисты и ораторы делают уже много веков. Также важно избегать употребление алкоголя. Да, он приглушает сомнения и придает храбрости, но это кратковременный эффект. К тому же алкоголь подавляет префронтальную кору, которая у людей с социальной тревожностью и без того может быть ослаблена. Если вы страдаете от социальной тревожности, то можете начать вести себя настороженно и вообще не раскрываться перед окружающими, стремясь любой ценой избежать риска быть отвергнутым. Однако полная закрытость создает вокруг вас непроницаемый барьер. Люди, которые делятся с вами чем-то личным, но не получают ничего взамен, со временем перестанут это делать, так что проблему это не решит. С другой стороны, можно выбрать стратегию встречи со страхом лицом к лицу и заставлять себя быть общительным. Но готовность выложить все как на духу (даже ради преодоления тревоги) не гарантирует, что собеседник ответит тем же или оценит вашу откровенность. Границы других так же важны, как и ваши собственные. Найти баланс непросто. Именно это объясняет, почему тревога при общении возникает так часто. Утомление от приложенных усилий Социальная тревожность связана не только со страхом отвержения, но и с когнитивной нагрузкой. Перед общением с неблизкими людьми мы тратим много времени, обдумывая, какое впечатление произведем, а после — анализируем, как все прошло. Это серьезная нагрузка, показывающая, насколько мозг мощный и социально ориентированный. Но эта способность — и дар, и проклятие. Мозг постоянно проигрывает мысленные сценарии, помогая избегать опасностей. Однако сама возможность угрозы вызывает такой же стресс, как реальная, поэтому люди переживают из-за того, чего никогда не случается. Поскольку социальное одобрение крайне важно, мозг то и дело подбрасывает сценарии провала — от неловких ситуаций до страха сказать не то. Кроме того, люди — существа сложные и непредсказуемые. Мозг черпает массу информации, просто наблюдая за окружающими, но никогда не получится узнать, что у них на душе. Можно лишь строить догадки, а значит, есть вероятность ошибиться. Мозг и так тратит много ресурсов на контрфактуальное мышление — анализу альтернативных исходов уже случившегося. А в случае с социальным одобрением он без конца перебирает «а что, если…». Даже при полном отсутствии отвержения общение может сильно утомлять, и со временем мозг запоминает эту закономерность. Знай свое место Люди — социальные существа, а значит, часто озабочены своим статусом. Будь то стремление попасть в популярную компанию в школе или желание не отставать от других во взрослой жизни — недостаточно просто нравиться окружающим и быть принятыми ими. Важно заполучить уважение к себе. Для этого в мозге есть сложные нейробиологические механизмы, отслеживающие социальный статус и его изменения. Сильная озабоченность своим положением и утрата высокого статуса способны привести к депрессии и тревожности. Люди ищут одобрения не просто из тщеславия. Мозг крайне заинтересован в социальном взаимодействии и отношениях и сильно от этого зависит. Поэтому все, что может им навредить или привести к их утрате, воспринимается как реальная угроза, реакция на которую выражается стрессом и тревогой. Поэтому любое социальное взаимодействие — это балансирование между возможной наградой и риском отвержения, требующее значительных ментальных усилий. Это еще раз объясняет, почему социальная тревожность так распространена. И хотя подобные состояния называют фобиями, с точки зрения работы мозга их вряд ли можно считать иррациональными. По материалам статьи «The surprising real cause of social anxiety (and how to beat it)» Science Focus

Нейробиология одиночества: почему людям необходимо общение

Для человеческого глаза мордочка мыши мало что говорит о ее эмоциях. Но если понаблюдать за языком тела животного, которое после пяти дней одиночества в клетке вновь встречается с одной из своих сестер, можно догадаться, что она чувствует. Мышь, побывавшая в изоляции, издает писк на частоте, недоступной человеческому слуху. Она ходит за сестрой по пятам, заползает под нее, словно пытаясь обняться. Кажется, она испытывает то же, что испытывают люди при встрече с давним другом или родственником. Похоже, ей было одиноко. Одиночество свойственно не только людям, как и его пагубные последствия. За последнее десятилетие некоторые исследователи пришли к выводу, что тяга животных к общению с себе подобными — это не просто предпочтение, а фундаментальная, глубинная потребность. Недостаток общения ощущается так же остро, как голод или жажда, а возможность побыть вместе приносит удовлетворение. Потребность в общении может зависеть от вида и даже от особенностей конкретной особи. Ученые обнаружили внутривидовые социальные различия у птиц, обезьян, рыб и даже тараканов. «Человек может чувствовать себя одиноким на вечеринке, но при этом ему будет комфортно в одиночестве в своем кабинете», — отметила нейробиолог из Института биологических исследований Солка в Калифорнии Кей Тай. Какой бы ни была идеальная степень социальной близости, Тай и ее коллеги предположили, что потребность животного балансировать между одиночеством и общением представляет собой своего рода гомеостаз — критически важное для выживания равновесие. Сегодня исследователи пытаются выяснить, какой именно участок мозга регулирует это равновесие, и надеются, что их работа принесет пользу людям, страдающим от одиночества. Степень потребности в общении Бобры живут семьями. Скворцы собираются в огромные стаи, совершающие синхронные виражи в воздухе. Взрослые самцы орангутанов живут одни, пока не придет время искать пару. Что же определяет оптимальный уровень социальности для животного? Эволюционный биолог и почетный профессор Кембриджского университета Тим Клаттон-Брок пояснил, что по мере эволюции несколько факторов могут подталкивать вид к большей или меньшей социальности. Один из них — потребность сохранять тепло. Другой — добыча пищи: облегчает ли групповой поиск еды обеспечение пропитанием или, наоборот, затрудняет? Важен и фактор хищничества: дает ли численное преимущество защиту или же безопаснее оставаться в одиночестве и не привлекать к себе внимания? Требуется ли самкам помощь сородичей при выращивании потомства? Кроме того, по словам Клаттон-Брока, немаловажным фактором является и взаимодействие с соседями. К примеру, сурикаты, которых он изучает в пустыне Калахари, живут группами, охраняющими свою территорию; постоянные конфликты с чужаками делают жизнь в стае более выгодной. Отделенный от группы сурикат явно испытывает стресс и постоянно озирается по сторонам, что говорит о его беспокойстве. Профессор предположил, что внутри каждого вида эволюция, вероятно, допускает существование различных типов личности, варьирующихся вокруг некоего среднего показателя для данного вида. Он также отметил, что чрезмерная тревожность по поводу одиночества имеет свои издержки, но и недостаточная тревожность тоже обходится дорого. Возможно, для выживания вида оптимально сочетание разных моделей социального поведения. Каким бы ни был идеальный уровень социальной активности для животного, исследования показали, что его несоблюдение может иметь последствия для психического и физического здоровья. Люди, находящиеся в социальной изоляции или испытывающие одиночество, живут меньше. Слабые социальные связи сопряжены с риском развития болезней сердца и инсульта. У некоторых самок крыс при одиночном содержании повышается вероятность рака. Клеточная основа одиночества Тай начала изучать проблему одиночества задолго до того, как пандемия вывела эту тему на первый план. В 2016 году она обнаружила, что определенные нейроны в стволе мозга — самой глубинной и древней его части — активируются у самцов мышей, которых на сутки изолировали, а затем знакомили с другой особью. Когда ученые подавляли деятельность этих нейронов, ранее изолированные мыши держались отстраненно, но при активации нейронов животные охотнее стремились к общению. Исследователи поняли, что, возможно, обнаружили «клеточную основу одиночества». В 2019 году Тай и соавтор научной работы Джиллиан Мэтьюз выдвинули гипотезу, что эти нейроны ствола мозга — часть системы социального гомеостаза. Ученые предположили, что мозг мыши работает подобно термостату: он отслеживает уровень социального взаимодействия животного и сопоставляет его с неким идеальным показателем, так называемым заданным значением. Например, в человеческом теле заданное значение температуры составляет около 37°C. При отклонении от этой нормы тело начинает потеть или содрогаться. Аналогичным образом, по мнению исследователей, мозг мыши управляет ее поведением, чтобы поддерживать правильный баланс социальной активности. Возможно, подобная система есть и у других животных, включая человека. Хотя проверить такое на людях непросто, Тай объединилась с исследовательской группой из Массачусетского технологического института для проведения эксперимента, в ходе которого участники по десять часов сидели в комнате в полном одиночестве. После всего испытуемые сообщали о сильной потребности в социальном взаимодействии. Когда они смотрели на фотографии смеющихся людей, их мозг активировался в той же области, что и у голодающих участников, рассматривающих изображения еды. Эта область в стволе мозга густо усеяна дофаминовыми нейронами, отвечающими за возникновение чувства сильного влечения и потребности. В поисках новых доказательств того, что эта тяга является частью настоящей гомеостатической системы, нейробиолог из Гарвардского университета и Медицинского института Говарда Хьюза Кэтрин Дюлак обратилась к гипоталамусу. Эта область, находящаяся над стволом мозга, содержит центры управления голодом, жаждой и потребностью во сне. Каждая из этих базовых потребностей регулируется с помощью своего рода нейронного термостата. В случае с голодом ученые обнаружили в гипоталамусе одну группу нейронов, которая пробуждает аппетит и велит животному есть. Другая группа нейронов вызывает чувство насыщения и велит прекратить прием пищи. Нейробиолог предположила, что найдет в гипоталамусе сходную систему и для одиночества, состоящую из двух наборов нейронов: одни кодируют потребность в общении, а другие — в насыщении. В исследовании 2005 года Дюлак с коллегами изолировала взрослых самок мышей на пять дней. На первый, третий и пятый день каждой мыши устраивали десятиминутную встречу с сестрой. Изучая мозг лабораторных животных, переживавших разлуки и воссоединения, ученые увидели именно то, что искали: одна группа нейронов в гипоталамусе начинала активно работать, когда мыши находились в изоляции, и отключалась при воссоединении. Вторая группа нейронов действовала противоположным образом. Более того, когда исследователи с помощью метода оптогенетики искусственно активировали «нейроны разлуки» каждый раз, когда животные заходили в определенный отсек, мыши старались не проводить там время. Это указывало на то, что активация данных клеток вызывает у мышей дискомфорт. «Одиночество неприятно — точно так же, как неприятно быть голодным», — отметила Дюлак. Активация же противоположной группы клеток — «нейронов воссоединения» — заставляла мышей проводить в том отсеке больше времени. Эти клетки связаны с дофаминовой системой мозга. По словам нейробиолога, помимо того, что такие системы определяют самочувствие, их отличительной чертой является эффект «компенсаторного отклика»: чем сильнее выражен дефицит, тем острее животное нуждается в его восполнении. Когда человек испытывает сильную жажду, он пьет больше. Аналогичную картину исследователи наблюдали и у мышей: чем дольше они находились в изоляции, тем больше времени тратили на то, чтобы следовать за другой особью, обнюхивать ее и издавать писк. Дюлак предположила, что выявленные ею нейроны в гипоталамусе и открытия Тай в стволе мозга, вероятно, представляют собой разные компоненты одной системы. В ходе других работ были найдены и другие участки мозга, нейроны которых, возможно, также участвуют в этом процессе. Тай отметила, что механизм социального гомеостаза, как и механизм регуляции аппетита, может быть распределен по многим отделам, ведь мозг должен оценивать уровень социального взаимодействия, сравнивать его с неким идеальным показателем и затем корректировать поведение так, чтобы человек получал больше или меньше общения. Ученые также считают, что нейронные цепи, отвечающие за восприятие одиночества и управление этим состоянием, у людей и грызунов, скорее всего, схожи. В отличие от коры головного мозга, сформировавшейся на более поздних этапах эволюции, глубокие структуры у людей и мышей практически идентичны. Одинокий человек может ощущать на себе влияние механизмов, заложенных в мозг еще на заре эволюции. Важность прикосновений При изучении самцов мышей Дюлак обнаружила, что у них действуют противоречивые социальные стимулы из-за территориальности. Тай же начала исследовать самок и заметила, что те со временем становятся все более социальными — в отличие от самцов, которые после двух недель изоляции избегают контактов и не радуются встрече с другими сородичами. Причина этого полового различия пока неясна. Любопытно, что схожий асоциальный эффект наблюдается у людей после длительного одиночного заключения: в дополнение к другим психологическим травмам они могут перестать желать контакта и даже начать его бояться. Исследователи также выясняют, как животные оценивают объем общения с помощью органов чувств. В экспериментах Дюлак ни зрение, ни слух, ни обоняние роли не играли: мыши, разделенные перфорированной перегородкой и способные слышать и обонять соседей, реагировали как при полной изоляции. Единственным значимым чувством оказалось осязание: прикосновение другого тела сообщало мыши, что она не одна. Кроме того, изолированные животные предпочитали туннель, обшитый мягкой тканью, — подобно тому, как человека успокаивает утяжеленное одеяло. Нейробиолог из Колумбийского университета и соавтор исследования Дюлак Ишмаил Абдус-Сабур отметил, что прикосновение, возможно, одно из самых важных ощущений для поддержания благополучия. Осязание неоднородно, так как в организме существуют различные пути передачи сигналов для обработки боли, зуда и социальных прикосновений. У людей, например, в покрытых волосами участках кожи есть особые нейроны, реагирующие на медленное поглаживание (у мышей имеется нечто схожее). При этом глубокое давление, подобное объятию, активирует в мозге те же области. На сегодняшний день Абдус-Сабур изучает голых землекопов — самых социальных млекопитающих, которые любят физический контакт. Их почти лишенная шерсти кожа ближе к человеческой, чем мышиная, поэтому они могут оказаться лучшей моделью для исследования социальных взаимодействий. Нейроны землекопа, отвечающие за социальные прикосновения, вероятно, передают от кожи в мозг сигнал и сообщают, что он не один, улучшая самочувствие. Ученый надеется, что это можно будет использовать в терапевтических целях для укрепления здоровья и улучшения самочувствия, если удастся взять механизм под контроль. По словам Дюлак, исследования указывают на очевидную опасность одиночного заключения в тюрьмах: «Когда человек один, его мозг посылает сигнал тревоги». Тай надеется, что понимание мозгового механизма, который тщательно отслеживает уровень общения, однажды поможет смягчить последствия изоляции, а пока советует чередовать уединение с пребыванием в малых и больших группах. Люди, в отличие от грызунов, способны отчасти восполнять социальные потребности звонками и сообщениями, но прикосновение все еще остается особенно важным взаимодействием. По материалам статьи «Why we crave company» Knowable Magazine

Разговор о смерти: от танатофобии до принятия

Смерть неизбежна, и все это понимают. И зачастую люди боятся даже вскользь упомянуть эту тему в разговорах, и это тоже прекрасно можно понять. Для многих это может оказаться жестким триггером, для кого-то главным страхом, да и в целом в нашей культуре принято избегать речей о смерти. Но всегда ли это было так, и есть шанс, что это изменится и люди начнут относиться к умиранию спокойно и устраивать яркие, а не мрачные похороны? Смерть, а точнее отношение к ней в современном большом городе показалось бы для людей из прошлого чем-то супер необычным. Можно сказать, что это феномен, которого не знала ни одна предыдущая эпоха. Раньше, в традиционных аграрных обществах, смерть была частью публичной жизни. Когда человек понимал, что скоро покинет этот свет, он готовился к этому, давал указания ближним, прощался со всеми. Умирающий человек не был изолирован, он находился у себя дома, в окружении родных, детей, а иногда даже соседей. Ритуалы были понятны и регламентированы: знали, как прощаться, как оплакивать, как поминать, как нужно вести себя с телом. Существовало также разделение на хорошую и плохую смерть. Хорошая смерть была тогда, когда человек доживал до старости, успевал завершить земные дела, передать опыт, примириться с близким кругом. А плохая смерть была внезапной, насильственной, или же от самоубийства. Таких покойников боялись, их называли «заложными», считали, что их души не находят покоя и могут возвращаться обратно, чтобы вредить живым, или превращаются в нечистые силы — отсюда все эти ритуалы с осиновыми кольями, переворачиванием гробов и захоронением на перекрестках, потому что традиционные похороны им нельзя было устраивать. Но даже этот страх был оформлен в понятные культурные рамки. Большую часть восприятия изменила урбанизация. Когда люди переехали в города, они оторвались от природы и от знакомой цикличности жизни-смерти, с которой в деревне сталкивались каждый день. Семьи стали нуклеарными: теперь вместо больших родовых кланов остались только родители и дети. Потеря каждого члена семьи стала переживаться гораздо острее, потому что он был незаменим. Медицина шагнула вперед, и умирание перестало быть домашним процессом, оно переместилось в больницы и хосписы. Теперь человек умирает в стерильной палате, под капельницами, в окружении приборов и персонала. Близкие могут даже не присутствовать в последний момент. Тело забирают, оформляют, прячут в гроб и закапывают или кремируют, и все эти события максимально автоматизированы и далеки от живых. Современное общество вообще не дает людям инструментов для проживания горя, зато дает негласные и жесткие правила, диктующие, как, сколько и кого именно нужно оплакивать. В нарушение этих правил может входить недостаточно бурная скорбь или, наоборот, слишком затяжное, при этом сильно эмоциональное горе. А реакция окружающих, когда они узнают о смерти незнакомого им человека, может вызывать чувство вины и жалости у скорбящего. Появился даже специальный термин — grief shaming, публичный стыд за «неправильное» выражение чувств. Общество может требовать вернуться к работе и «жить дальше» вскоре после утраты, потому что «так принято», и человек остается один на один со своим горем, не зная, как его выразить и имеет ли он на это право. Именно в ответ на это молчание по всему миру стали появляться неформальные пространства, где о смерти можно говорить открыто. Самое известное из них — движение Death Cafe, или «кафе смерти». Это формат неформальных встреч, где незнакомые люди собираются за чашкой чая или кофе, чтобы поговорить о смерти и умирании. В России первое Death Cafe появилось в 2016 году благодаря онкопсихологу Катерине Печуричко. Как показывает опыт, разговоры о смерти почти всегда оборачиваются разговорами о смысле, о любви, о том, что действительно важно. По словам организаторов, «от разговоров о смерти еще никто не умирал», а такие встречи на самом деле — это всегда про жизнь. Можно попробовать найти такое мероприятие в вашем городе или вовсе сделать это самому! Смерть в поп-культуре Можно, конечно, начать возмущаться, как это нынешний социум отрицает смерть, если она везде: в детских видеоиграх, на телевизоре и в кино. В виртуальном мире смерти действительно в избытке, однако это просто еще один из признаков избегания реальной смерти. Антрополог и писатель Джеффри Горер еще в 1955 в своей статье описывал, что происходит в медиапространстве. Запрет темы смерти привел к тому, что в цифровой вселенной умирание показывают как секс в порнографии, то есть сильно далеким от действительности. Процесс смерти стал бездушным и нереалистичным, он превратился в массовое зрелище. В боевиках герои могут продолжать активно сражаться после нескольких пуль, они не получают ушибов и переломов после опасных падений. Один из важных моментов в порнографии смерти — это отсутствие чувств. Когда герой фильма убивает всех на своем пути, мало кто думает о том, какое это горе, ведь у всех могут быть семьи и друзья, которым известие о гибели ближнего принесет море боли. Но если поп-культура учит нас играть со смертью, то технологии предлагают ее победить. В XXI веке на смену религиозным идеям приходят новые, технологические концепции бессмертия, которые переворачивают наше представление о человеке. Пластическая хирургия, бодибилдинг, вживление чипов — все это часть попыток «пересобрать» тело, сделать его более совершенным и продлить его функционирование. Возвращаясь к теме виртуального мира, на повестке дня сейчас идея сохранения личности после смерти в виде цифрового аватара. Мы ищем «цифровое хранилище», прячась от реального умирания в виртуальных коммуникациях. Эта идея ставит фундаментальный вопрос: можно ли считать человека, лишенного физического тела, все еще человеком и личностью? Именно такие вопросы о тождестве личности выходят сегодня на первый план. Теперь поговорим о собственной смерти. Страх своей смерти — это нормальный эволюционный механизм, но именно он лежит в основе огромного количества неврозов, панических атак и депрессий, и мало кто это осознает. На смену религиозным идеям о бессмертной душе приходят технологии и культ тела: биохакеры, крионика, попытки «загрузить» сознание в компьютер, вся эта погоня за вечной жизнью тоже оказывается формой бегства от реальности, а не ее принятием. Что же делать со всем этим страхом и тревогой? Писательницы Елена Фоер и Мария Рамзаева в своей книге «Смерть в большом городе» предлагают конкретные техники из диалектико-поведенческой терапии. Итак, что вы можете попробовать сделать? Выполните упражнение на диагностику страха. Ответьте себе на вопросы: • Как много времени вы думаете о смерти? Учитываются даже образы и картины без слов. • Как вы можете безоценочно сформулировать суть этих мыслей? Например: «Каждый раз, когда я чувствую головную боль, у меня появляется страх, что это смертельная болезнь». • Каков ваш самый большой страх, связанный со смертью? Подумайте о том, от чего больше всего хочется отвернуться или убежать. • Как вы обычно справляетесь с такими мыслями? Стучите по дереву? Пытаетесь переключиться? Ищете информацию в интернете? Таким образом вы для начала поймете, сколько сил и времени уходит на ваш страх и насколько сильно он отравляет вашу повседневную жизнь. Если результат вас пугает и есть осознание, сколько возможностей и энергии это у вас забирает, не бойтесь обратиться за профессиональной помощью. Дальше уберите магическое мышление. Такой вид мышления — это форма когнитивного слияния, когда человек воспринимает свои мысли и ритуалы как реально влияющие на события. Оно может работать как ресурс: суеверия обладают эффектом плацебо — например, посидев на дорожку, мы, безусловно, можем чувствовать себя спокойнее и увереннее. Но у этого есть и опасная сторона. Если вместо лечения болезни человек полагается на ритуал, он рискует пропустить время. А главное — вера в то, что мысли и обряды предотвращают беду, лишает способности трезво оценивать риски и свои реальные возможности. Нужно помнить, что иллюзия контроля подменяет адекватную оценку ситуации. Что же можно с этим делать? Бороться с магическим мышлением помогает метод экспозиции. Суть проста: если вас пугают собственные мысли, не избегайте их, а наоборот, начните уделять им время. Каждый вечер перед сном полчаса специально думайте о том, что вызывает страх, и делайте так пару недель. Скорее всего, вы заметите, что тревожность начнет падать. Параллельно избавляйтесь от ритуалов, которые вы используете как защиту. Заметили, что постучали по дереву после мысли о смерти? Прервитесь и не продолжайте. Сначала будет неуютно, но привычка ослабевает, и вы убедитесь, что ничего страшного с вами не происходит. Только не замахивайтесь сразу на сложные задачи, не пытайтесь рубить с плеча, начинайте размеренно, делайте, что по силам, и усложняйте постепенно. И не вините себя, если вдруг получается не сразу, ведь ваш мозг в такие моменты проделывает большую работу. Но, конечно же, самое важное — это тренировать радикальное принятие. Главная мысль, к которой приходят все исследователи: принятие собственной смертности — это не путь в депрессию, а путь к свободе и наполненной жизни. Когда перестаешь тратить энергию на отрицание и бегство, когда признаешь, что жизнь конечна, тогда каждый день начинает цениться по-настоящему. Защищаться от смерти — то же самое, что защищаться от жизни. Понимание того, что страх смерти социально сконструирован и не является чьей-то личной слабостью, позволяет перестать винить себя за тревогу и начать честный разговор с собой и с близкими о том, что действительно важно, пока мы еще живы. Автор: Софья Левина

Где в мозге рождается паранойя?

Страх начинается с малого — совпадений, остановившейся за вами машины, косого взгляда и даже странного запаха. Постепенно явных признаков чужого злого умысла становится все больше и больше. Тело и мысли больше не принадлежат вам. Жуткое, беспричинное, фоновое чувство тревоги и постоянной угрозы извне и есть паранойя. И развиваться это ощущение может как физиологически, так и только на социальном или контекстуальном уровне. Сегодня, в век научного прогресса, мы знаем точно, откуда берутся оба этих вида паранойи, и можем проследить путь их возникновения. В глубине мозга есть небольшая структура миндалевидной формы — амигдала. Ее еще величественно называют центром страха. На самом деле амигдала — это лишь древняя система сигнализации, позволяющая отличить угрозу от не угрозы. Именно она включается в работу, когда в темноте за деревом видится силуэт человека. Тревога такого типа выгодна эволюции. Выжила и размножилась именно та обезьяна, которая испугалась шороха листьев и убежала, даже если там никого не было. Лучше сто раз испугаться ветки, чем один раз пропустить хищника. Паранойя и корень проблем начинаются именно здесь. В момент, когда тревожная система становится чересчур чувствительной. Мозг человека с выраженной подозрительностью часто работает по принципу — любой шанс угрозы можно считать реальностью. Амигдала действует быстрее логики и работает очень убедительно. Но почему объяснение фактов не срабатывает на таких людях? За рациональное мышление отвечает префронтальная кора — участок мозга прямо за лбом. Этот внутренний редактор проверяет факты, сопоставляет реальность и тормозит импульсы. В норме префронтальная кора должна успокаивать тревожные сигналы амигдалы, поделив их на рациональные и выдуманные. Тем не менее при сильном стрессе, длительной изоляции, хронической тревоге, недосыпе или при травматическом опыте эта система работает хуже. Мозг буквально теряет способность трезво оценивать происходящее, связь между префронтальной корой и амигдалой нарушается — мы мчимся в пучину подозрительных мыслей и мировых заговоров без тормозов. Особо «помогает» в этот момент способность мозга находить подтверждения собственным мыслям и суждениям. И вот человек уже не просто считает соседей слишком шумными — он точно видит, что они пытаются свести его с ума и целые сутки топают ногами нарочно. Это когнитивное искажение частотности у параноиков выкручено на максимум. Человек не придумывает это нарочно. Его нервная система действительно ощущает настоящую угрозу. Однако есть еще один важный игрок на поле «игр разума» — дофамин. Обычно о нем говорят как о «гормоне удовольствия», но вернее будет считать, что дофамин отвечает за значимость. Он помогает мозгу определить, что действительно требует внимания. Когда дофаминовая система начинает работать нестабильно, мозг может придавать чрезмерное значение случайным вещам и превратиться в вечно работающую машину по поиску связей. Мир шифруется специально для тебя, и только ты узнал-таки правду. А на деле мозг просто перестал фильтровать шум, которого в обычной жизни у здоровых людей полным-полно вокруг. Ведь информация поступает в нас просто бесперебойно отовсюду. Только представьте, сколько усилий потребовалось бы на обращение внимания на каждый звук и надпись. Немаловажен тот факт, что паранойя усиливается в одиночестве. Длительная изоляция, особенно в тревожном состоянии, принуждает мозг вариться в собственных интерпретациях. Одинокому человеку не с кем свериться в реальной жизни, нет другого взгляда и мнения рядом, нет ощущения безопасности с кем-то вдвоем. Но есть и обратная способность — заразиться паранойей от другого. Да, такое действительно случается и подтверждений этому — масса. Например, деструктивные секты, закрытые сообщества, строгий карантин. Больной физически человек может так убедительно внушать свои теории, что второй (а иногда и десяток таких), внушаемый, проникается «знаниями» и подозрениями. В случае социальной паранойи нет проблем, связанных с нарушением работы частей мозга. Лечится такая паранойя только у индуктора — зачинщика. А «зараженного» бредом просто возвращают в общество, где он со временем приходит в норму. Самое пугающее в паранойе — то, насколько убедительной она может быть. Наш мозг служит верой и правдой каждый день год за годом, и заподозрить болезнь у самого себя крайне трудно. Ведь мысли не появляются с пометкой «возможно, это выдумка», они чувствуются как и раньше реальными и весомыми. Это интуиция, подозрение или внутреннее знание? Наш мозг — это не просто камера наблюдения. Мы не фиксируем мир объективно и беспристрастно. Все эмоции, воспоминания, личный опыт и другие факторы достраивают картинку. Иногда паранойя — это механическое нарушение нервной системы ввиду возраста или болезней, а иногда — это одиночество и постоянная тревога, пропитывающая все мысли и суждения. Автор: Алёна Миронова

Что ели люди в бронзовом веке

Давайте заглянем на кухню к человеку, жившему четыре или пять тысяч лет назад. Чем он питался во времена, когда не было никаких супермаркетов, холодильников и доставки пиццы? Был ли скуден его рацион из-за всех этих лишений? И так ли далеко мы ушли от тех, кто впервые начал собирать реальные ресурсы в амбары, охранять их и создавать первые цивилизации? Хлеб да каша — пища наша (и пиво) Если бы мы попросили жителя Месопотамии назвать основу основ, он бы без колебаний указал на злаки. Хлеб, лепешки, каши — вот главные составлящие повседневного рациона. Но настоящей звездой была вовсе не выпечка, а пиво, хотя оно больше и напоминало забродившую кашу: его варили из ячменя без добавления хмеля, который войдет в обиход лишь тысячи лет спустя. Алкоголь тогда служил не столько для веселья, сколько для консервации продукта в жарком климате. Один из современных экспериментаторов, попытавшийся воссоздать древний рецепт, описывает результат как густую, мутную субстанцию, которую и пили, и ели ложкой, зачерпывая вместе с разваренными зернами и осадком. Но как же отделить жидкость от твердых частиц? Ответ говорит о развитой материальной культуре: через трубочки. В богатых домах и дворцах использовали медные или серебряные соломинки, бедняки обходились тростниковыми. Эта традиция была распространена необычайно широко — от Месопотамии до майкопской культуры на территории современной России. Помимо трубочек, были и другие всевозможные причуды. Представьте двух знатных людей в походе: они могли расставить легкий сервировочный столик и складные стулья (похожие на современные рыбацкие, но, конечно, куда роскошнее), сосуды с питьем и закусками. Сидя друг напротив друга и потягивая пиво через серебряные трубочки, они вели переговоры или заключали сделки. Вот такой вот древний кейтеринг! Кавказские вина На севере Ближнего Востока, на землях Закавказья и восточной Анатолии, в раннем бронзовом веке процветала куро-араксская культура (около 4000–2000 гг. до н. э.) В отличие от месопотамских соседей, эти люди не строили городов с царями и храмами, а жили небольшими общинами без выраженной централизованной власти. Их самой узнаваемой чертой стала керамика — черно-красные лощеные сосуды, по распространению которых археологи отслеживают пути миграций. Международная группа ученых под руководством Джулио Палумби из Университета Бари провела биомолекулярный анализ 52 глиняных сосудов возрастом почти 5 тысяч лет из азербайджанского поселения Карачинар. Внутри горшков обнаружили молочные жиры, остатки фруктов и винограда, растительные масла и даже смолы хвойных деревьев. Но особое место занимало вино, причем следы виноградного напитка нашли не только в парадных кубках, но и в обычных кухонных горшках и больших емкостях для хранения. Это значит, что вино здесь не было статусным атрибутом элиты, как в Месопотамии того же времени, — его пили все. Другая интересная деталь — добавление хвойных смол. Вероятно, ими усиливали вкус или продлевали жизнь напитку, как одним из консервантовю А вот что касается твердой пищи, то исследователи обнаружили в сосудах следы проса — злака, который, как считалось ранее, начали выращивать в Центральной Азии и который не был известен в Закавказье в столь раннее время (2800–2600 гг. до н. э.). Это открытие заставляет по-новому взглянуть на торговые и культурные контакты того периода. Как писал древнегреческий историк Геродот: «Нет на свете ничего полезнее путешествий, ибо они раскрывают глаза на то, что ты ел и пил всю жизнь». Видимо, жители Куро-Аракса тоже были неутомимыми путешественниками или торговали с теми, кто привозил новинки издалека. Ароматы степи А теперь перенесемся на тысячу километров севернее, в прикаспийские и причерноморские степи. Здесь обитали кочевники, не строившие городов, а оставившие после себя лишь курганы. Кандидат исторических наук Н. Шишлина из Государственного исторического музея много лет изучает сосуды из таких захоронений в Калмыкии. И картина, восстановленная по химическому анализу грунта, пыльце и фитолитам, показывает, что основу меню составляли каши — но не из привычных культурных злаков, а из дикого ячменя и овсеца, чьи микрощетинки в изобилии сохранились в пригарах на стенках горшков. Кашу щедро сдабривали дикорастущими травами: полынью, лебедой, рогозом. Рядом с ними всегда шел суп — наваристый бульон из мяса и печени, заправленный зерном грубого помола, пахучими травами и щавелем. Уху варили из речной и озерной рыбы. В сосудах нашли и кости животных, оставшиеся после варки, и даже останки паразитов вроде эхинококка, что указывает на употребление печени и внутренностей. Но самое неожиданное открытие ждало ученых при анализе двух горшков и… содержимого желудков погребенных. И там, и там обнаружились фитолиты конопли и пыльца эфедры. Геродот еще в V веке до н. э. описывал, как скифы бросали семена конопли на раскаленные камни и «вдыхали пар и вопили от наслаждения». Похоже, эта практика уходит корнями минимум в бронзовый век. Чай из шалфея, мяты или даже настой из конопли? Вероятно, так выглядел ритуальный или «веселящий» напиток жителей древней степи. При всем этом рацион был далек от идеала здорового питания в современном понимании. На зубах — обильный камень от плохой воды, в организме — желудочные паразиты и споры грибков. И тем не менее продолжительность жизни достигала 40 лет, а некоторые доживали до 60–65 лет — очень солидный возраст для той эпохи. Что скрывают копролиты Смоленщины Иногда самые красноречивые свидетельства рациона оставляют… экскременты. Да-да, окаменевшие копролиты. На стоянке древних охотников и рыболовов в Днепро-Двинском регионе (современная Смоленская область) учёные из Государственного Эрмитажа изучили 50 образцов возрастом от 6500 до 2800 лет. Почти во всех нашли фрагменты костей и чешую мелкой пресноводной рыбы — окуня, щуки, плотвы. Реже попадались птичьи кости и перья, измельченные косточки млекопитающих, семена растений. Но главное — паразиты. Широкий лентец, печёночный сосальщик, ланцетовидная двуустка — все они попадают в организм с сырой рыбой или водой. Примечательно, что в образцах IV–III тысячелетий до н. э. эти яйца встречаются регулярно, а в более поздних (II–I тыс. до н. э.) — исчезают. Вывод? Либо люди перестали есть определенные виды рыбы, либо — и это вероятнее — начали чаще готовить пищу на огне, отказавшись от опасной сыроядной традиции. Поэтому можно сказать, что желудочные паразиты становятся маркером культурной эволюции: переход к термической обработке спас не одну жизнь. Европейское меню В Центральной Европе бронзовый век тоже преподнес свои сюрпризы. Исследователи из Женевского университета и Университета Помпеу Фабра проанализировали 41 человеческий скелет, 22 скелета животных и 30 образцов растений на территории нынешней Швейцарии. Выяснилось, что около 1500 года до н. э. Европу поразила жестокая засуха. В ответ на демографический рост и климатический стресс люди начали активно использовать навоз для удобрения полей, чтобы поднять урожайность ячменя и пшеницы. А затем в их рационе появилось просо, завезенное из Азии, — культура, стойкая к сухости и быстро созревающая. Так гастрономический ландшафт менялся под давлением обстоятельств. Что еще интересно, в этом обществе не было гендерного пищевого неравенства: мужчины и женщины ели одинаковое количество мяса и молочных продуктов. Дети тоже не были обделены белковой пищей. В отличие от многих древних и не очень древних цивилизаций, здесь стол был общим в полном смысле слова. Котлы кавказской знати Отдельного упоминания заслуживают металлические котлы, найденные в захоронениях майкопской культуры (3700–2900 гг. до н. э.) на Кавказе. Это были не просто утилитарные предметы. Сложные в изготовлении, передававшиеся по наследству, хранящие следы многократного ремонта, они служили символами власти и богатства. Исследователи из Института истории материальной культуры РАН выделили из крохотных образцов сажи на стенках этих котлов древние белки. Результат? В котлах готовили мясо оленей, быков, овец и коз, а также молочные продукты. Это подтверждает картину масштабных пиров, которые устраивала социальная верхушка. Так пища становилась не просто способом утолить голод, но и инструментом политики и демонстрации статуса. Вкус тысячелетий Что объединяет все эти находки? Во-первых, удивительная способность древнего человека адаптироваться к меняющемуся климату и доступным ресурсам: от густого пива-каши до легкого проса, от сырой рыбы с паразитами до жаркого на огне. Во-вторых, пища никогда не была только топливом для организма. Она служила социальным маркером, ритуальным средством, валютой общения и даже политическим инструментом. И в-третьих, уже в те далекие тысячелетия начали формироваться кулинарные традиции, которые позже станут основой великих кухонь мира. Та же пахлава, которую мы считаем иранским или турецким изобретением, возможно, впервые появилась именно в бронзовом веке и была знакома и египтянам, и хеттам, и грекам. Поэтому когда в следующий раз возьмете в руки банку крафтового пива или бокал сухого красного, вспомните, что тот же вкус — без хмеля, зато с ароматом хвойной смолы, — мог ощущать на своих губах древний житель Месопотамии или кавказских предгорий. И пусть наши амбары теперь стали приложениями продуктовых магазинов, а для добычи еды не нужны копья, генетическая память о еде как решении всех проблем и пиршествах-застольях никуда не делась. Поэтому еще иногда нам стоит задуматься, а что мы передадим из нашего меню и пищевых привычек людям будущих поколений.

Момент, который мы пропускаем каждый год

Первого сентября тысячи детей с букетами идут в школу. Родители снимают их на телефоны. Учителя говорят о будущем. Но заметьте — никто не смотрит по сторонам. А ведь именно в этот день природа начинает прощаться с летом. Листья еще зеленые, но уже чувствуется дыхание осени. Этот момент случается раз в году, и мы его пропускаем. Почему? Образование, которое отрезает от мира Мы учим детей формулам, датам, правилам. Мы даем им знания о мире. Но не учим их смотреть на мир. Школьная программа — это карта, но карта — еще не территория. Мы вбиваем в головы таблицу Менделеева, но не учим видеть, как кислород наполняет легкие в парке у школы. Мы рассказываем про фотосинтез, но не даем постоять под деревом и почувствовать, как оно дышит. Ребенок выходит из школы с аттестатом, но без опыта контакта с живым миром. Он знает, что такое экосистема, но не знает, как пахнет земля после дождя. Это же ужасно! И это касается каждого. Это про нас Когда мы говорим «экология», мы думаем о лесах, океанах, животных. Но экология — это наука о доме. А наш дом — это не только квартира и город. Это весь мир. Когда мы выбрасываем мусор, мы не вредим природе. Мы вредим себе. Потому что мы — часть природы. Мы не отдельны. Когда мы рубим лес, мы рубим легкие, которыми дышим. Когда мы отравляем реку, мы отравляем воду, которую пьем. Это не абстрактная забота о планете. Это забота о собственной жизни. И первое сентября — идеальный день, чтобы это вспомнить. Потому что знания без осознанности — это просто информация. А информация без связи с жизнью — это мусор в голове. Как нам быть? Не нужно спасать планету. Нужно просто вернуться в нее. Выйти из машины и пройтись по листьям. Посадить одно дерево. Не ради акции, а потому что это твой вклад в воздух, которым будут дышать дети. Не покупать воду в пластике. Не ради моды, а потому что ты уважаешь свой организм. Это не подвиг. Это нормально. Это возвращение к себе. Ну и, конечно, подведем итог Первое сентября — это не только начало учебного года. Это точка, где мы выбираем. Продолжать жить в мире карт и схем — или начать видеть саму территорию. Живую, дышащую, настоящую. Знания нужны. Но знания ради контроля над миром — это путь к разрушению. Знания ради понимания мира — это путь к жизни. И в этот день, когда дети садятся за парты, хочется пожелать им одного. Не потерять способность удивляться. Не разучиться видеть. Не забыть, что они часть огромного, живого, прекрасного мира, который не нуждается в спасении. Он нуждается во внимании.

Куда утекают тысячи литров, пока ваш кран закрыт?

Пока вы читаете этот абзац, где-то в мире «утекает» около 10 тысяч литров пресной воды. И нет, это не прорвало трубу на водоканале. Это мы с вами только что «потратили» её на то, чего даже не видели. Всемирный совет по воде и Программа ООН по окружающей среде приводят цифры, которые переворачивают сознание: вся наша бытовая жизнь — душ, стирка, мытьё посуды и даже полив газона — это лишь 8% от всей воды, которую «выпивает» человечество. А где же остальные 92%? Они спрятаны там, где мы их не видим: в еде на нашей тарелке, в футболке на плечах, в электричестве, что питает наши гаджеты, и даже в ленте новостей, которую мы листаем. Учёные называют это «виртуальной водой». Среднестатистический житель планеты ежедневно «тратит» около 3800 литров воды. Теперь держитесь крепче: из них на наши привычные гигиенические ритуалы — туалет, душ, мытьё посуды — уходит максимум 250 литров. Представьте: 3550 литров каждый день испаряются в никуда, даже не коснувшись ваших рук. Мясо, хлеб и скрытая цена вашего обеда Львиная доля этой невидимой воды — до 70% всех мировых запасов пресной воды — уходит на одну-единственную сферу, сельское хозяйство. Мы едим воду, даже не подозревая об этом. Самый «прожорливый» продукт на планете — говядина. Чтобы вырастить, напоить и переработать один килограмм мяса, природе приходится отдать 15 400 литров! Это не опечатка. Эти литры уходят на поля с кормами, на поение стада и на производство. Для сравнения, килограмм курятины «стоит» 4300 литров, а килограмм пшеницы — скромные 1300 литров. А теперь простой математический фокус: замените всего один мясной обед в неделю на овощное блюдо. Поздравляем! Вы только что реально сэкономили 1500 литров — именно столько воды вы сберегаете каждый день в пересчёте на свою недельную норму. Мусорное ведро — могильник для воды Но есть проблема, которая сводит на нет все наши усилия по экономии. ООН бьёт тревогу: треть всей произведённой на Земле еды отправляется на свалку. Вместе с испорченным салатом и чёрствым хлебом мы выбрасываем в мусор… целое море. Цифра настолько огромна, что мозг отказывается её воспринимать: ежегодно с отходами теряется 250 тысяч кубометров пресной воды. Это три Женевских озера, целиком и полностью. Семья из трёх человек выбросила один килограмм испортившегося сыра? Считайте, что они бездумно вылили в раковину 5 тысяч литров чистейшей влаги. Решение лежит на поверхности: не покупайте лишнего. Эксперты подсчитали, что простое планирование меню и аккуратное хранение продуктов не только спасают воду, но и возвращают в семейный бюджет до 500 долларов в год. А ваш личный «водный след» от этого похудеет на 15%. Гардероб, который пьёт Знаете, какой продукт занимает второе место по загрязнению планеты после энергетики? Наша одежда. Данные Института мировых ресурсов заставят вас по-новому взглянуть на вешалку в шкафу. Для одной хлопковой футболки требуется 2 700 литров воды. Это количество, которого одному человеку хватило бы… на три года питья. А теперь посмотрите на свои джинсы: на их производство ушло около 8 тысяч литров. Поля хлопка, которые нужно поливать, и цеха окраски тканей, которые нужно охлаждать — вот куда утекают эти объёмы. Хорошая новость в том, что у нас есть суперсила. Покупайте одежду в секонд-хендах или просто носите вещи на девять месяцев дольше, чем привыкли. Это сократит ваш «водный след» в категории гардероба на целых 30%. Красота требует жертв? Нет, в этом случае красота требует осознанности. Когда интернет пьёт больше, чем вы И напоследок... самое неочевидное. Энергия и цифровой мир — это настоящие водные вампиры. Тепловые и атомные станции — это гигантские «кулеры» планеты. Для охлаждения турбин им нужны миллиарды литров воды. Международное энергетическое агентство подсчитало: на каждый киловатт-час электроэнергии уходит от 20 до 50 литров. Выключили свет в комнате? Отлично! Каждая не горящая лампочка — это десятки литров, спасённых на электростанции. А теперь про наш любимый интернет. Пока вы читаете эту статью, серверы огромных дата-центров нагреваются и требуют охлаждения. И догадайтесь, чем их охлаждают? Водой. Обработка одного гигабайта данных или час просмотра видео в высоком качестве — это от 2 до 5 литров из того самого виртуального запаса. Вывод простой и сложный одновременно. Мы не можем увидеть 92% воды, которую потребляем. Но именно от наших решений — от обеда, от покупки джинсов, от выключенного света — зависит, сколько останется в кранах для наших детей. И теперь, глядя на струю воды во время чистки зубов, вы будете знать: это лишь маленькая верхушка огромного айсберга.

Когда пропадает обоняние: возможные причины и необратимые последствия

По оценкам исследователей, до 22% населения живут с нарушениями обоняния, такими как гипосмия (частичная потеря) или аносмия (полная потеря). Кроме того, многие страдают от других расстройств, например, фантосмии (когда человек ощущает фантомные запахи) или паросмии (когда приятные ароматы воспринимаются как отвратительные). Эти состояния были плохо изучены, редко диагностировались и недооценивались врачами. Пандемия изменила ситуацию. COVID-19 привлек к обонянию беспрецедентное внимание и вызвал исследовательский интерес. По данным Всемирной организации здравоохранения, с декабря 2019 года зарегистрировали 780 миллионов случаев заболевания коронавирусом (реальное число было значительно выше), а потеря обоняния является одним из симптомов этой инфекции. Согласно результатам исследования 2023 года, опубликованного в журнале Laryngoscope, 60% переболевших коронавирусом столкнулись с потерей обоняния: у большинства она была временной, но у некоторых сохранялась в течение длительного срока. Поскольку вирус вызвал нарушения обоняния у миллионов людей по всему миру практически одновременно, это стимулировало новый интерес к данному чувству и активизировало научные исследования. По мере того как ученые глубже изучают механизмы работы обоняния, накапливаются данные о том, что оно тесно связано не только с качеством жизни, но и со здоровьем мозга. Недооцененное чувство В XIX веке французский хирург и исследователь мозга Поль Брока утверждал, что люди променяли острое обоняние на высокий интеллект, назвав обоняние «животным чувством». Его идеи привели к десятилетиям научного пренебрежения. Современные исследования доказали его неправоту. Обоняние обогащает жизнь и влияет на поведение. Оно помогает родителям и детям укреплять связь, предупреждает об опасностях окружающей среды и служит опорой для эмоциональной памяти. По словам шведского психолога Юнаса Улофссона и автора книги «Забытое чувство: новая наука об обонянии и необычайная сила носа», люди обладают очень хорошим обонянием. Человек ощущает запахи, улавливая молекулы из воздуха, которые связываются со специализированными рецепторами в носовой полости. Миллионы обонятельных нейронов в верхней части носа распознают эти пахучие вещества, а затем посылают электрические импульсы через обонятельные луковицы, которые создают сенсорную карту в мозге — систему для распознавания, различения и запоминания запахов. В отличие от зрения или слуха обоняние напрямую посылает сигналы в области мозга, отвечающие за эмоции (миндалевидное тело) и память (гиппокамп). Возможно, именно поэтому запахи способны так сильно пробуждать воспоминания. Кроме того, сегодня известно, что обонятельные луковицы — одни из немногих областей мозга, где новые нейроны образуются даже во взрослом возрасте. Считается, что это помогает мозгу адаптироваться к постоянно меняющейся среде. Обонятельные луковицы также являются самой уязвимой частью мозга — потенциальными входными воротами для вирусов, бактерий, токсинов и, возможно, даже микропластика. Около 14 лет назад Крисси Келли потеряла обоняние, подхватив вирус во время поездки к родственникам в Чехию. Спустя несколько месяцев ничего не изменилось. Обойдя множество врачей, ей все же поставили диагноз — аносмия — и посоветовали смириться с потерей обоняния. Келли искала объяснений и сочувствия. Не найдя ни того, ни другого, она основала две некоммерческие организации поддержки пациентов. В процессе этой деятельности она стала гражданским ученым, выступив соавтором более 30 научных работ совместно с профессиональными исследователями. Келли описала обонятельные луковицы как «два маленьких дождевых червя, лежащих в своих нишах» на нижней поверхности лобных долей мозга, прямо над носовой полостью. «В этих нишах снизу есть маленькие отверстия, через которые прорастают обонятельные нервы, как корни, пробивающиеся через дно цветочного горшка в саду», — пояснила она. Волосовидные отростки обонятельных нервов проникают в толщу слизистой оболочки носа. Каждую нервную клетку окружают и питают вспомогательные обонятельные клетки. Причины потери обоняния Некоторые люди теряют обоняние по неизвестной причине. У других это происходит после того, как вирус атаковал поддерживающие клетки обонятельной системы. Когда эти клетки восстанавливаются (в среднем через четыре-шесть недель), обоняние возвращается. Потеря также может быть следствием травмы головы, повреждающей обонятельные нервы или вызывающей воспаление. Еще одна возможная причина — аллергии и синуситы. Иногда проблема уходит после лечения воспаления. Менее удачливым людям, как Келли, достаются поражения обонятельных нервов, наносящие длительный или даже необратимый ущерб. А иногда потеря обоняния — предвестник более серьезных проблем. Дэйв, ценитель вина, живущий на Среднем Западе, поделился своей историей с изданием Knowable Magazine. Он рассказал, что потерял обоняние 20 лет назад, но научился с этим жить: «Я притворялся, что чувствую запахи». Врачи годами говорили ему, что не находят никаких отклонений, но спустя время у Дэйва замедлилась походка и появился тремор — ему поставили диагноз «болезнь Паркинсона». По словам невролога из Клиники двигательных расстройств Калифорнийского университета в Сан-Франциско Итана Дж. Брауна, о самых ранних — продромальных — стадиях болезни Паркинсона известно очень мало. Нельзя сказать точно, когда на самом деле начинается нейродегенерация. Характерной чертой этого заболевания является массовая гибель клеток, вырабатывающих дофамин, в участке мозга под названием черная субстанция. Современные методы визуализации указывают на то, что повреждение начинается за годы до появления явных симптомов. Ученые предполагают, что токсичные белки, разрушающие черную субстанцию, могут сначала накапливаться в обонятельных луковицах, и потеря обоняния становится одним из самых ранних признаков болезни Паркинсона. Как отметила руководитель Стэнфордской инициативы по лечению расстройств обоняния и вкуса Зара Патель, потеря обоняния также может быть ранним признаком целого ряда других нейродегенеративных заболеваний, включая болезнь Альцгеймера и деменцию с тельцами Леви. Этот симптом встречается и при депрессии, шизофрении, аутизме. Нарушения обоняния возможны вследствие сбоев в самых разных процессах центральной нервной системы. Исследователи связывают расстройства обоняния с поразительным числом состояний — 139, включая неврологические и соматические заболевания, а также врожденные и наследственные патологии: от алкоголизма до вируса Зика и синдрома Гийена-Барре. Природа этих взаимосвязей пока не ясна. Потеря обоняния может быть ранним индикатором заболевания, поражающего как обонятельные луковицы, так и другие части мозга, что, по-видимому, и происходит при болезни Паркинсона. Не исключено, что потеря обоняния сама по себе способствует развитию некоторых расстройств. Исследователи предположили, что обонятельная система участвует в регуляции высших функций мозга, связанных с когнитивными способностями, памятью и эмоциями, которые играют важную роль во многих психических расстройствах; следовательно, потеря обоняния может усугублять эти состояния. Кроме того, ученые также изучают, вызывает ли воспаление в обонятельной системе изменения мозга, характерные при шизофрении. В любом случае отсутствие обоняния подвергает людей риску пропустить сигналы опасности из окружающей среды — например, запах дыма или испорченной еды, — из-за чего некоторые исследователи рассматривают эту проблему в контексте общественного здравоохранения. Расшифровка кода Люди способны различать миллионы (или даже триллион) различных запахов. Нейробиолог из Медицинской школы Гроссмана Нью-Йоркского университета Дмитрий Ринберг отметил, что «нас окружают витающие в воздухе молекулы, но мы до сих пор не расшифровали код, с помощью которого мозг преобразует их в чувственное восприятие». В начале 1990-х годов биолог Линда Бак и нейробиолог Ричард Аксель обнаружили у млекопитающих обширное семейство, насчитывающее около 1000 различных генов (что составляет значительную часть генома), которые кодируют эквивалентное количество специализированных обонятельных рецепторов. За эту работу ученые были удостоены Нобелевской премии в 2004 году, что и положило начало современной эпохе исследования обоняния. Сегодня известно, что сигналы обоняния на начальном этапе обходит таламус — центральный узел передачи информации в мозге. Если сигналы от всех остальных органов чувств проходят через таламус, прежде чем попасть в кору головного мозга, то обонятельные сигналы поступают непосредственно в лимбическую систему (в миндалевидное тело и гиппокамп). Для распознавания конкретных запахов мозг расшифровывает уникальный код — своего рода мозаику из активированных рецепторов. В ходе текущих исследований ученые выясняют, как сигналы от обонятельных рецепторов носа упорядочиваются и передаются в определенные зоны мозга, вызывая ощущение запаха, а также связанные с ним воспоминания и поведенческие реакции. Еще одна любопытная деталь: при обработке обонятельной информации сигналы, поступающие из двух ноздрей, не просто сливаются в один большой очаг активности в мозге. Они сохраняются как отдельные информационные каналы. Это означает, что мозг, способен отслеживать, какая именно ноздря уловила запах, помогая определить его источник в пространстве. Можно ли вернуть обоняние Оказалось, что существуют обонятельные тренировки. Этот метод работает как физиотерапия: человек дважды в день вдыхает знакомые ароматы — лимон, розу, гвоздику, эвкалипт, — пытаясь распознать их и вспомнить. Главная цель — стимулировать образование новых рецепторных клеток и задействовать нейропластичность с помощью повторений. По словам Патель, возглавившей первое в США рандомизированное контролируемое исследование обонятельных тренировок, примерно у 30% пациентов наступило улучшение после нескольких месяцев занятий. А сочетание тренинга со стероидным промыванием носовых пазух повысило эффективность до 50%. Метаанализ 2024 года, охвативший 36 исследований, подтвердил значимое положительное влияние тренировок на все аспекты обонятельной функции. Патель отметила, что тренинг не гарантирует успеха, но он эффективен для некоторых людей, а еще недорогой и прост в исполнении. Согласно предварительным данным, он также улучшает когнитивные функции и снижает риски депрессии. Британские исследователи проанализировали 23 работы, посвященные людям в возрасте 55 лет и старше, которые проходили тренировку для восстановления утраченного или ослабленного обоняния. Удалось обнаружить измеримые изменения обонятельной функции, улучшение когнитивных способностей и уменьшение выраженности депрессивных симптомов. Однако для получения более обоснованных выводов необходимы дополнительные исследования. По материалам статьи «When the ability to smell goes away» Knowable Magazine

Крачка: пернатый рекордсмен, облетающий планету

Абсолютным чемпионом по дальности миграций считают полярную крачку — птицу, которую также называют морской ласточкой из-за раздвоенного хвоста. Это изящная птица белого окраса, меньше чайки, с характерной чёрной «шапочкой» на голове. Отряд: Ржанкообразные (Charadriiformes) Семейство: Чайковые (Laridae) Род: Крачки (Sterna Linnaeus, 1758) Кто-то из орнитологов однажды заметил, что для такого неутомимого летуна, как крачка, наша планета даже маловата. И вот почему. Однажды на побережье Лабрадора окольцевали птенца, который ещё даже не умел летать. Через 90 дней его, уже подросшего, поймали на юго-восточном побережье Африки — в 14,5 тыс. км от гнезда. И это, скорее всего, был не конец пути, ведь крачки зимуют в антарктических морях. Другую крачку, получившую кольцо в наших арктических широтах, нашли у южных берегов Австралии... она пролетела по меньшей мере 22 тыс. км. Пути миграции у разных популяций различаются: одни крачки летят к месту зимовки через Тихий океан, другие выбирают путь вдоль западных берегов Европы и Африки с заходом в Индийский океан. С приближением весны крачки устремляются в обратный путь и возвращаются в родные места, фактически облетев земной шар. Полярная крачка (Sterna paradisaea) совершает самые дальние среди всех кочующих животных миграции: от северных побережий Азии до Антарктиды, преодолевая дважды в год расстояние около 16 тыс. км (по другим данным, до 22 тыс. км и более). Несмотря на свою удивительную выносливость, крачки нуждаются в охране. Ряд представителей семейства внесены в Красную книгу МСОП. В Красной книге РФ — чеграва (Hydroprogne caspia), алеутская, или камчатская, крачка (Sterna aleutica), малая крачка (S. albifrons). Сокращение мест обитания, беспокойство в период гнездования и изменение климата — главные угрозы для этих птиц. Высиживание яиц начинается с первого яйца и продолжается обычно 18–24 дня; длительность варьируется в зависимости от питания и погодных условий. В насиживании участвуют оба родителя. По данным 7-суточных наблюдений, самец находится на гнезде в среднем 8 часов 30 минут, а самка — 13 часов 40 минут; ещё 1,5–2 часа в сутки кладка не обогревается. Любопытно, что смена партнёров на гнезде может происходить с ритуальным подношением рыбки — настоящая птичья романтика. После появления птенца на свет его вес составляет от 10 до 13 г. Родители уносят из гнезда скорлупу. Окрас яиц достаточно сложен и сильно варьирует: от чисто-голубого до коричневого цвета, наиболее часто встречаются яйца серовато-зелёного, оливкового и буроватого цветов. Скорлупа украшена бурыми и черновато-бурыми пятнами, обилие и характер распределения которых также могут быть различными. Если в гнезде несколько яиц, они могут быть как одинаковыми по цвету, так и отличаться (что встречается реже). Крачка — это живое доказательство того, насколько удивительна и многогранна природа. Подумать только: существо весом чуть больше ста граммов дважды в год преодолевает расстояния, которые не каждому самолёту под силу. И всё это ради одной цели: вернуться домой, туда, где она появилась на свет. Глядя на ласточку, рассекающую воздушные потоки где-то над северным побережьем, сложно представить, что через несколько месяцев она будет парить над айсбергами Антарктиды. Но именно такова жизнь этой удивительной птицы... вечный перелёт между двумя полюсами планеты. А вы знали, что крачки могут жить до 30 лет? За это время они преодолевают расстояние, сравнимое с путешествием на Луну и обратно.