20 мудрых цитат Александра Ширвиндта

Раньше мы неслись к коммунизму, теперь к обогащению. И то, и другое — призраки. Старость — это не когда забываешь, а когда забываешь, где записал, чтобы не забыть. Мне элементарно неинтересно коллективное мышление. Мне больше нравится жить своим умом. Если без позы, для меня порядочность — чтобы не было стыдно перед самим собой в районе трех часов ночи. Сатира — это уже не мое, она подразумевает злость. Мне ближе самоирония — это спасение от всего, что вокруг. Сатира должна единственно что — настораживать. Если адресат сатиры не полный кретин, он насторожится, почуяв стрелы. Я ору только на тех, кого люблю: чем громче крик — тем сильнее чувство. С людьми, мне безразличными, я тих и интеллигентен. Сегодня полностью девальвированы вечные понятия: если «авторитет» — то только криминальный, если «лидер» — то лишь политический. Сейчас такая рейтинговая конкуренция, что полчаса не шутишь — могут забыть. Гонка за круглосуточностью приводит к бессмысленности. Кругом бутики пооткрывали, мюзиклы ставим. Во всем на российскую действительность нанизана западная вторичность. И чем дороже, тем вторичнее. Мне иногда говорят: «Знаете, о Вас такую гадость написали!» Зачем мне это читать? Во-первых, половина написанного — вранье. Во-вторых, все написано неграмотно. По мнению Оппенгеймера, счастливыми на Земле могут быть только женщины, дети, животные и сумасшедшие. Значит, наш мужской удел — делать перечисленных счастливыми. Очень страшно, когда твою жизнь будут переписывать. Умрешь, и перетряхнут все твои койки, письма. Так потихонечку индивидуальность превращается в версии исследователей. Что касается женщин, то наступает страшное возрастное время, когда с ними приходится дружить. Так как навыков нет, то работа эта трудная. Поневоле тянет на бесперспективное кокетство. С возрастом мы всё время преодолеваем разного рода пороки, и, когда, наконец, всё преодолено, образуется огромное количество времени, которое нечем занять. Тут и выручает рыбалка. Я всегда стеснялся и сейчас стесняюсь разных политических программ. Столько их насмотрелся, что, когда с пеной у рта отстаивают даже самые светлые идеи, мне становится скучно, я подозреваю за этим очередную глупость. Смеяться нельзя только над идиотизмом: когда человек поглощен какой-то идиотической идеей — его не сдвинешь. Он может лишь злиться, отбиваться. В шутке же, в иронии все-таки есть надежда, что предмет иронии это услышит. Дефицитная жизнь давала импульс энергии. В духовной, интеллектуальной сфере — то же самое: дефицит свободы, дефицит острого слова, дефицит открытого смеха. Было счастье обретения. А сейчас бери — не хочу. И куда девать эту энергию желания? Я очень надеюсь на кризис. Мне кажется, он ближе нашему менталитету, чем достаток. Когда настроили плечо в плечо эти особнячки, наставили у подъездов «хаммеров» — Россия потеряла лицо. А сейчас надо потихонечку возвращаться к частику в томате и сырку «Дружба»... Ведь это было не так давно. И вкусно. Артисты драмы, лишь бы засветиться, ломают ноги на фигурном катании, дискредитируя этот великий вид спорта. Те, кто физически не может встать на коньки, надевают боксерские перчатки и бьют друг другу морды, забывая, что морды их кормят. А те, кто вообще ничего не умеет и всего боится, шинкуют вялый салат по всем телеканалам под пристальным вниманием дилетантов от кулинарии. Дилетантизм шагает по планете.

Почему греки пьют вино каждый день

Практически в каждой стране свои традиции винопития, но самыми древними считаются греческие обычаи. Греки всегда считали вино главным напитком во время трапезы, сравнивая его с нектаром, дарованным богами Олимпа. Этот народ и по сей день превозносит этот напиток превыше остальных. При этом греки не входят в список самых пьющих наций и живут достаточно долго. В чём их секрет? Ещё в Древней Греции люди, зная об опьяняющих свойствах вина, обязательно разбавляли его водой. Высокородные греки считали, что состояния опьянения и похмелья — это стыдно и зазорно. И дабы научить своих детей знать умеренность в алкогольных напитках, они намеренно спаивали слугу-раба, чтобы на его примере дети видели, в какое буйное животное превращается человек, не зная меры. Кроме того, добавление воды в вино обусловливалось не только желанием заглушить его нежелательные последствия, но и тем, что некоторые греческие вина были слишком сладкими, ароматизированными и густыми. Поэтому их было весьма трудно пить в чистом виде. Кстати говоря, именно в Греции появилась традиция произносить тост «За здоровье!» В древнем мире была очень распространена практика отравлений, и если один грек, сам того не подозревая, оказывался за одним столом со своим врагом, у него было больше шансов отравиться «божественным напитком». Позже появилась традиция: гостеприимный грек был обязан первым попробовать вино, чтобы доказать гостям, что оно не отравлено. По сей день греки даже гордятся тем, что пьют минимум один бокал вина каждый день. Либо по бокалу на обед и ужин. Многие сочтут это за алкогольную зависимость, но мудрый греческий народ с вами поспорит. Ведь они по-прежнему продолжают разбавлять вино водой. Мне несколько раз посчастливилось побывать на разных греческих островах, и я ежедневно видела одну и ту же картину: на обед и ужин греки, особенно пожилые, пренепременно заказывали бокал красного вина. Мы спросили у них однажды: «Это не вредно?» На что был следующий ответ: «Это даже полезней, чем пить воду!» Интересно, не так ли? Итак, всё дело в том, что греки, как те же итальянцы и французы, не гонятся за количеством. Они наслаждаются качеством напитка (и еды в том числе). Вы не увидите грека, молниеносно осушающего бокал с целью напиться. Их философия проста и оттого красива: пей вино каждый день, но вдумчиво. Согласитесь, когда мы делаем что-то осознанно, мы делаем это медленно и сконцентрированно. Когда вы будете пить вино маленькими и спокойными глотками, то поймёте, что и полбокала хватит, чтобы получить удовольствие. Кроме того, как мы все знаем, чем быстрее мы пьём алкоголь, тем быстрее пьянеем. У греков нет цели опьянеть. Также греки считают, что для организма в умеренных количествах можно и даже нужно употреблять как красные, так и белые вина. Эти напитки, по мнению греков, обладают многими ценными качествами: помогают при пониженном давлении; улучшают аппетит; содержат антиоксиданты, что уменьшает риск развития многих тяжёлых болезней; ускоряют метаболизм; укрепляют сердечную мышцу. Но не стоит считать вина панацеей от всех болезней, разумеется. И, конечно же, греки не пьют вино на пустой желудок. Это один из тех народов, что любят вкусно подкрепиться, поэтому вино, как и любой другой алкогольный напиток, идёт в сопровождении сытного мясного или рыбного блюда. В общем, греки пропагандирует самую простую истину для человечества: умеренность — залог успеха. Можно всё, но понемногу. Автор: Юлия Стржельбицкая

Истина, выбирающаяся из колодца

Картина «Истина, выбирающаяся из колодца» французского художника Жана-Леона Жерома была написана в 1896 году. В легенде XIX века говорится, что Истина и Ложь встретились однажды. Ложь поприветствовала Истину, сказав ей: «Сегодня хороший день». Истина оглянулась вокруг, глядя на небо, и действительно, день был хорош. Они провели некоторое время вместе, пока не достигли большого колодца с водой. Ложь опустила руку в воду и повернулась к Истине. «Приятная и теплая вода, — сказала она, — если вы хотите, мы можем искупаться вместе?» Правда снова была недоверчивой. Она опустила руку в воду, и вода была действительно приятной. Некоторое время они плавали, когда внезапно Ложь вышла из колодца, надела одежду Истины и исчезла. Истина, сердитая, вышла обнаженной. Она начала бегать повсюду, разыскивая Ложь, чтобы получить свою одежду. Мир, который видел ее обнаженной, отворачивался из-за стыда и гнева. Бедная Истина, стыдясь, повернулась к колодцу и пропала там навсегда. С тех пор Ложь путешествует по всему миру, одетая как Истина, все удовлетворены существующим порядком, и мир никоим образом не хочет видеть голую Истину.

Призма восприятия

В 2014 году случилась знаменитая история с платьем, которое одни пользователи интернета видели сине-черным, а другие — бело-золотым. Это лишь один пример того, как разные люди по-разному воспринимают одну и ту же информацию. Не страшно, если речь всего лишь о платье, но как бы вы себя почувствовали, если бы что-то поставило под сомнение объективность вашего восприятия реальности? Книга нейробиолога Бо Лотто «Преломление. Наука видеть иначе» — это синтез научпопа и жанра self-help. Эта книга о самоанализе, научных объяснениях самых разных наших реакций и о том, как мы можем специально менять свою призму восприятия. Приводим фрагмент главы, в которой автор рассуждает о происхождении и механизмах гениальности. Как изменить будущее прошлое Один из самых знаменитых и спорных экспериментов в истории нейрофизиологии поставил в начале 1980-х годов человек по имени Бенджамин Либет. Условия были очень простыми: участники эксперимента должны были шевелить левым или правым запястьем. Либет — исследователь кафедры физиологии Калифорнийского университета в Сан-Франциско — умер в 2007-м, когда ему был 91 год, но работа, написанная в 1983 году по итогам эксперимента, до сих пор очень популярна. Он обнаружил, что между моментами, когда нейронная сеть принимает решение о действии и когда мы узнаем об этом, существует временной интервал. Почему же этот вывод стал причиной жаркой и не утихающей до сих пор дискуссии о мозге, человеческом сознании и свободе воли? Просто исследования Либета опровергли постулат о том, что мы отвечаем за собственные творческие идеи. Другими словами, его эксперименты подводили к мысли, что мы не хозяева своей судьбы… только наблюдаем происходящее, ошибочно предполагая, что контролируем его. На самом деле мы действительно сами управляем своей жизнью. Однако, чтобы узнать, как развить эту способность, нужно сначала понять, почему это возможно. Для измерения электрической активности мозга в эксперименте Либета на головах участников закрепили специальные электроды. Затем испытуемых попросили пошевелить левым или правым запястьем, но перед этим подать знак, чтобы обозначить момент принятия решения, чем именно они собирались двигать. Регистрация проводилась при помощи остроумного прибора, который измерял три разных показателя с точностью до миллисекунды: первый — момент, когда нейроэлектрический сигнал обозначал, что в мозге участника принято решение (по-немецки это называется Bereitschaftspotential, или «потенциал готовности»); второй — момент, когда человек принимал решение осознанно; третий — когда он совершал движение. Каковы же были результаты? В среднем «потенциал готовности» коры головного мозга испытуемых был зафиксирован за 400 миллисекунд до того, как было принято решение пошевелиться, которое, в свою очередь, предваряло само движение еще на 200 миллисекунд. Этот результат может показаться довольно-таки прямолинейным, наталкивающим на мысль о естественной «последовательности» событий. В то же время философские выводы из эксперимента были — и до сих пор считаются — весьма глубокими. Согласно интерпретации Либета (и многих других ученых), его открытие показало, что осознанное решение участников эксперимента было фикцией. Это были совсем не решения… по крайней мере, они принимались не так, как мы привыкли об этом думать, потому что момент их «принятия» наступал раньше, чем был осознан. Соответствующий аттрактор деятельности в рамках определенной сети мозга был обозначен до сознательного намерения номинального принятия решения. Только после этого в сознании появляется мысль, которая выдает себя за причину движения. Косвенно это означает, что решения, которые мы принимаем в настоящем времени, не обязательно относятся к сознательному упреждающему намерению, а скорее к нейронному механизму, определяющему автоматическое перцептивное поведение. Получается, что свободы воли не существует. Если так оно и есть, эксперимент Либета означает, что люди — только пассивные наблюдатели высшей ступени опыта виртуальной реальности: собственных жизней. В течение многих лет результаты эксперимента Либета вызывали такой большой интерес, что привели к абсолютно новому полю исследования… нейрофизиологии свободы воли. Эти эксперименты в равной степени огорчили и обрадовали философов в зависимости от того, где они сталкивались с древним спором детерминизма, или предопределенности, против свободы воли. Опыт Либета подтверждал: мы не контролируем то, что делаем сейчас, так как все выполняемое в конкретный момент — рефлекторная реакция. Даже несмотря на то, что выглядит совсем иначе. Мы только реагируем здесь и сейчас… по крайней мере, когда не осознаем этого. Однако то, что мы лишены упреждающего действия, не означает, что мы не можем действовать намеренно. Ключ к раскрытию намеренного действия — осведомленность. Когда известны основные принципы восприятия, неплохо бы воспользоваться тем, что мы не видим реальности. Чтобы это сделать, важно помнить: все ощущения — не что иное, как прошлое восприятие, наше и нашего общества, о том, что полезно (или нет). Итак, мы не в силах сознательно контролировать «настоящее сейчас», но при этом способны влиять на «будущее сейчас». Как? Изменив наше будущее прошлое, которое поднимает серьезный вопрос о том, где на самом деле может находиться свобода воли, если таковая у нас есть. О чем это я? Эксперимент Либета показывает, что у нас очень мало… если вообще есть… свободы воли, или контроля над нашими реакциями на события в настоящем. Однако благодаря воображению (заблуждению) мы способны менять смысл событий прошлого независимо от того, произошли они секунду назад или, как в случае некоторых культурных мемов, несколько веков назад. «Переосмысление», или изменение значения событий прошедшего, обязательно трансформирует нашу «прошлую» историю опыта взаимоотношений с миром. Конечно, меняет не сами события и не полученные из них данные органов чувств, но статистическую историю, на основе которой мы воспринимаем другие события. С точки зрения восприятия развитие свободы воли ради переосмысления истории значений прошлого (то есть наше изложение) меняет нашу будущую историю с того момента… а следовательно, и наше «будущее прошлое». И, поскольку былые ощущения (равно как и те, что вы испытываете сейчас) тоже будут рефлекторными реакциями на свою эмпирическую историю, изменение «будущего прошлого» может трансформировать будущее восприятие (и каждое ощущение, как это ни парадоксально, будет создано без участия свободы воли). Следовательно, почти любая история, которую мы рассказываем о себе во взаимосвязи с окружающим миром, — это попытка переосмыслить прошлый опыт, чтобы изменить индивидуальное и/или коллективное будущее рефлексивное поведение. И не важно, появились ли эти истории после консультации с психотерапевтом, прохождения когнитивно-поведенческой психотерапии или чтения научно-популярной книги вроде этой. Но КАК на практике менять будущее прошлое? Ответ: надо начать с вопроса или с шутки. Хороший, а также предельно многослойный пример этого — первый роман великого чешского писателя Милана Кундеры «Шутка». Главный герой, молодой человек по имени Людвик, неудачно пошутил, и это обернулось серьезной проблемой для коммунистической Чехословакии в 1950-е годы, когда «шутка была наименее уместна». Ему понравилась девушка, но та не отвечала взаимностью. В открытке, которую он ей послал, было написано: «Оптимизм — опиум для народа. От здорового духа несет тупостью. Да здравствует Троцкий!» Девушка показала антиправительственное послание властям, и это ужасным образом изменило будущее главного героя, а много лет спустя заставило совершить жестокий поступок. Но в конце книги Людвик, уже в зрелом возрасте, размышляя о прошлом, приходит к определенному и, вероятно, довольно удобному выводу. Он решает, что последствия его шутки, равно как и других, на первый взгляд безобидных действий, — это результат исторической закономерности, которую человек не может контролировать (явный аргумент против свободы воли): «Мной овладело ощущение, что судьба зачастую кончается задолго до смерти». Ирония не только в том, что «Шутка» — это роман о перевороте в жизни Людвика. Это и об истории реального переворота в жизни автора, к которому привела публикация книги. В 1968 году, вскоре после того, как роман был издан, страну охватила «Пражская весна» — радикальные общественные волнения. Дерзкий настрой произведения был перенесен во внезапное восстание против репрессивного правительства, которое немедленно этот роман запретило. Но книга Кундеры, как и шутка Людвика, продолжала «множиться со страшной скоростью, плодя все более и более глупые шутки». Очень скоро писатель потерял работу преподавателя и уехал во Францию, где его жизнь полностью изменилась. Представителям авторитарного режима автор виделся опасным ненормальным, а роман и сама шутка — угрозой. Так получилось, потому что правительство, особенно тоталитарное, а тем более его пиарщики, прекрасно понимают, насколько сильным инструментом способно стать переосмысление истории. Тот, кто влияет на значение прошлого, может сформировать принципы, по которым тот, кто отождествляет себя с прошлым, поведет себя в будущем. И задать вопрос «почему?» о прошлом, используя что-то очевидно безобидное, — те же чернила и бумагу, как роман Кундеры, и как книги многих до и после него, — становится актом сопротивления, влекущим значительные последствия… И в конечном счете формирующим его будущее. Много лет спустя в интервью Милан язвительно заметил, что все его романы могли бы называться «Шутка». Все это произошло не только потому, что Кундера опубликовал свое произведение; кроме этого, он совершил самый рискованный поступок из тех, на которые способен человек и которые совершает на протяжении всей истории. Он задал вопрос: «Почему?» Спрашивая об этом, человек демонстрирует осознанность… о будущих сомнениях. И роман «Шутка» подтверждает могущество вопроса. Так, в частности, разрушительная сила «почему?» содержится в изменениях, которые этот вопрос повлек за собой по ходу истории, и в его активном замалчивании правительством, государственными институтами, религиозными организациями и — что самое странное — образовательными учреждениями. Следовательно, реформаторы начинают создание нового восприятия или изменение своего будущего прошлого, задавая себе вопрос «почему?» не просто о чем-то отвлеченном, но о том, что мы уже считаем непреложной истиной… о наших убеждениях. Вполне возможно, что усомниться в них, особенно в тех, которые кроются глубоко внутри и определяют нас (или наши отношения либо общество), — самое «опасное», что мы можем сделать. Это так, потому что сомнения с большой вероятностью приведут или к переменам, или к разрушениям — в «равной» мере. По степени воздействия это можно сравнить с сейсмическим толчком, именно потому, что оно меняет прошлое, давая новые способы размышления о понятиях и обстоятельствах, которые до этого возникали как устоявшаяся реальность. Если мы не задаемся вопросом «почему?», имеем лишь один ответ и нет никаких шансов, что появится другой. При этом научиться постоянно задаваться этим вопросом нелегко, особенно в то время, когда информация считается приоритетной. Big Data, или «большие данные», — модное выражение, появившееся в начале XXI века, стало ценным не менее валюты. Разные сферы жизни — от медицины до торговли — одержимы этим понятием, вплоть до того, как каждый подсчитывает количество шагов в течение дня. Есть даже известная музыкальная группа под названием Big Data. Термин означает большой массив данных, настолько огромный, что для их обработки нужны новые методы математического анализа и большое количество серверов. Благодаря «большим данным», или, если говорить более точно, способности их собирать, компании изменили способы ведения бизнеса. Правительство по-другому смотрит на проблемы, поскольку в СМИ распространяется убеждение, что это громадное скопление данных поможет глубже разобраться в том, что раньше находилось за пределами понимания. Собирая метаданные (или данные о данных) о нашем поведении… которое сейчас в большой степени ограничено привычками просмотра/покупок/путешествий, отражающимися в интернете… компании могут предлагать товары и услуги напрямую: исходя из наших «предпочтений» (следует читать: убеждений). Компания Netflix предложит фильмы и передачи, которые, вероятно, мне понравятся; компания Amazon сможет повысить продажи, выставив для меня товары, которые я, вероятно, хотел бы купить этой весной; приложения о пробках, вероятно, смогут подсказать лучший маршрут, исходя из моих предпочтений и найдя компромиссный вариант между временем и удобством; а специалисты по здоровью сумеют, вероятно, определить, какие опасности угрожают моему организму. Парадокс в том, что собственно большие данные — Big Data — не приносят никаких идей, поскольку то, что мы собираем, — это информация о ком-то / о чем-то / о времени / о месте. Данные основаны на том, сколько раз человек открыл какую-то ссылку или запрашивал в поисковой системе, когда это было и откуда — учитывается еще великое множество параметров. Все, что вам дает скопление информации «кто-что-где-когда искал», — это и есть нечто, обозначаемое термином «большие данные», или Big Data: просто огромное количество всевозможных данных… Информация не будет работать на нас, если не использовать умственные способности (а в будущем они усилятся посредством искусственного интеллекта) для обобщения полезной информации и переноса ее из одной ситуации в другую. Таким образом можно успешно находить нужные аналогии за пределами конкретной ситуации. Если не знать, зачем именно, нельзя найти законы (базовые принципы), чтобы обобщить их… Например, закон притяжения можно применить не только к конкретному предмету, но и ко всем, обладающим массой. С другой стороны, содержание без понимания причины, стоящей за ним, — просто горстка отрывочных данных, парящих в воздухе и не предлагающих ничего, кроме самих себя. Big Data — это сведения, эквивалентные визуальной информации, которую получает глаз; это история раздражителей, на которые должен отреагировать наш мозг. И, как мы уже говорили, сами раздражители не имеют смысла, потому что могут означать что угодно. То же самое справедливо и для больших данных, до тех пор, пока к ним не подключится то, что их меняет… понимание. Оно снижает запутанность данных: понимая, мы свертываем информационный массив до более простого набора известных переменных более низкого порядка. Представьте: ваша молодая компания разработала какой-нибудь обогревательный прибор, и вы хотите целенаправленно продвигать его на рынке. Вы проводите исследование — несколько серий измерений температуры тела современных животных — и особенно принимаете во внимание скорость их теплоотдачи. Вы обнаруживаете, что все теряют тепло с разной скоростью. И чем у большего количества живых существ (включая людей) измеряете температуру, тем обширнее ваши данные. В исследованиях вы усердны и работаете с полной самоотдачей, что позволяет накопить огромный объем сведений, имеющий размерность высокого порядка. Каждое изученное животное — новая размерность, несмотря на кажущуюся простоту элементарных измерений. Но цифры ничего не говорят о том, как и почему животные по-разному теряют тепло. Все, что нужно, — организовать эти данные, и теоретически существует масса способов это сделать. Упорядочить ли их по виду животных, цвету, типу поверхности или же комбинации одной, двух или n переменных? Каков лучший (или «правильный») способ структурировать информацию? «Правильным» будет тот метод, который даст более глубокое понимание, в нашем примере — по размеру. Кто-то уже проводил подобный эксперимент, поэтому нам известна обратная зависимость между размером и площадью поверхности: чем меньше существо, тем больше площадь его поверхности по отношению к объему. Чем обширнее пропорциональная площадь поверхности, тем больше тепла теряет животное, следовательно, тем сильнее ему нужно компенсировать теплоотдачу другими способами. Исходя из этого, необходимо методом проб и ошибок создавать условия и искать решения в эволюционном развитии. И вот мы пришли к обобщающему принципу. То, что когда-то было огромным многоразмерным массивом данных, теперь свернулось до одноразмерного принципа. Он исходит из идеи использования сведений, но это не сами сведения. Понимание выходит за пределы ситуации, поскольку разные ситуации сворачиваются согласно их ранее неизвестной похожести, которую и содержит принцип. Это и есть понимание; когда оно происходит, вы чувствуете это мысленно. «Познавательная нагрузка» снижается, равно как и уровень тревоги и напряжения, а эмоциональное состояние улучшается. Возвращаясь к непреклонному Людвику, которого обвинили во всех грехах: можно ли его философию применить к человеческому восприятию? Правда ли, что наша «судьба» восприятия уже «предопределена»? Действительно ли мы не можем ее контролировать, потому что она сформирована под действием сил истории и эволюции, перекрывающих свободу воли? Это совершенно не так. Вопрос «почему?» спровоцировал не только «Пражскую весну», но и Французскую и Американскую революции, а также падение Берлинской стены. Революционеров и обычных граждан, стоявших у истоков волны перемен, объединял общий вопрос: почему все происходит так, а не иначе? Если вы соберете достаточное количество людей, которые задумаются об этом, то страшные и ужасно непредсказуемые вещи могут стать возможными (но мы не в силах определить, какими они были изначально). А причина проста: вопросы «кто?», «что?», «где?» и «когда?» ведут к ответам, освещенным метафорическим фонарем — озаряющим только то пространство, которое мы можем видеть (то есть измерить). Конечно, замеры показателей необходимы, равно как и более обобщенные описания. Но данные — это не понимание. Например, в традиционной школе продолжают учить детей собирать сведения, то есть зубрить готовые ответы, но совершенно не объясняют, как понимать измеряемые данные. Это все равно что предлагать искать под фонарем ключи, оброненные где-то в другом, темном, месте. Вместо того чтобы искать в темноте, мы остаемся под фонарем и впитываем все больше и больше информации, поддающейся измерению. Несмотря на то что невероятные подвиги инженерной науки требовали некоторых подсчетов, собрать данные легко. Трудно понять. И чтобы подчеркнуть еще раз этот пункт… суть не в знаниях, а в понимании. Соответственно, когда мы думаем, почему видеовыступления на TED людей, рассказывающих со сцены о своих идеях, становятся такими популярными, мы должны озаботиться не «уникальными идеями, которые нужно распространять», а «вопросами, которые стоит задавать». Хорошие вопросы (большинство не такие) раскрывают и строят связи точно так же, как мозг, выстраивая реальность… прошлое, которое мы используем, чтобы воспринимать будущее… за пределами объективной реальности, к которой нет доступа. Именно поэтому мы говорим, что Джордж Оруэлл проявил мудрость, написав: «Каждая шутка — это маленькая революция». Стоит отметить, что вопрос «почему?» — традиционный для мыслителей-философов с незапамятных времен, от Сократа до Витгенштейна. Философы поступают именно так: они берут предыдущие убеждения (или предубеждения, или систему взглядов) и ставят их под сомнение. Они подробно их изучают, критикуют, стараются разрушить, а затем заменить новыми, с которыми другие философы поступят точно так же. Такой на первый взгляд сложный способ задавать вопросы на самом деле довольно прост. Это не только навык, которому можно научиться, он еще практически необходим в мире, в котором люди одержимы поиском определенных и универсальных ответов. Именно поэтому мы должны возродить искусство философствования. Любое творчество начинается с постановки мировоззренческих вопросов, и поэтому такая, ныне вымирающая, практика могла бы стать одной из самых нужных для тренировки разума. В школах крайне редко учат задавать вопросы, еще реже — искусству находить хороший вопрос и не объясняют, что вообще такое толковый вопрос. В результате мы, метафорически и буквально, становимся «хорошими инженерами, но ужасными философами». Сомнения, которым мы подвергаем убеждения, ведут к большим и крошечным революциям в технологиях или обществе. Исследования мозга показали, что творческие способности на самом деле совсем не «творческие» и, по сути, «гениальность» проистекает из простого умения усомниться в правильном убеждении, но убедительно и по-новому. По книге Бо Лотто «Преломление. Наука видеть иначе»

Почему люди делают вид, что знают больше, чем на самом деле

Почему люди притворяются, что знают что-то? Почему уверенность так часто пропорциональна невежеству? У Стивена Сломана, профессора когнитивистики Университета Брауна, есть несколько интересных ответов. «Мы склонны сохранять чувство собственной правоты, другого выхода просто нет», — говорил он. В книге «The Knowledge Illusion: Why We Never Think Alone» Сломан сосредоточил свое исследование на суждениях, процессах принятия решений и рассуждений. Он особенно заинтересован в том, что называется «иллюзией глубокого знания», — так когнитивисты называют нашу склонность переоценивать уровень понимания устройства мира. По словам Сломана, мы поступаем так, потому что полагаемся на умственные способности других. «Решения, которые мы принимаем, мнения, которые формируем, суждения, которые мы выносим — всё это очень сильно зависит от того, что думают другие люди» Если люди вокруг нас в чем-то ошибаются, мы, скорее всего, разделим их заблуждение. Таким же образом формируется представление о верности чего-либо. В этом интервью мы с профессором беседуем о проблеме безосновательной уверенности. Я расспрашиваю его о политическом значении исследования, о том, не считает ли он, что всплеск «фейковых новостей» и «альтернативных фактов» усугубил наши когнитивные искажения. Эта беседа была незначительно отредактирована для краткости и ясности. Шон Иллинг: Как люди формируют мнения? Стивен Сломан: Я считаю, что наши взгляды формируются социальными группами в гораздо большей мере, чем фактами. Мы не очень хорошо рассуждаем. Большинству людей вообще не нравится думать или нравится думать как можно меньше. И под большинством я имею в виду где-то 70 процентов населения. Даже остальные склонны посвящать большую часть своих ресурсов на обоснование убеждений, которых им хочется придерживаться, а не на формирование достоверных взглядов, основанных только на фактах. Подумайте, что было бы, если бы вы указали на факт, который противоречил бы мнению большинства из вашей социальной группы. За это вам пришлось бы заплатить. Если бы я сказал, что голосовал за Трампа, большинство моих коллег-ученых решило бы, что я сошел с ума. Они бы не стали со мной разговаривать. Так, социальное давление, часто незаметно, влияет на наши эпистемологические обязательства. Шон Иллинг: Другими словами, мы живем в обществе знания. Стивен Сломан: Верно. Я думаю, каждая наша мысль зависит от того, что думают другие люди. Когда я перехожу дорогу, мои действия зависят от того, о чем думает водитель. Если я сяду в автобус, успех всего предприятия будет зависеть от мыслей водителя автобуса. Когда я высказываюсь об иммиграции, что я делаю на самом деле? Что я на самом деле знаю об иммиграции? Я живу в очень ограниченной вселенной, так что мне приходится полагаться на знания других людей. Я знаю то, что прочитал; я знаю то, что услышал от экспертов. Я не испытывал на себе ее последствия; я не бывал на границе и не изучал проблемы иммиграции самостоятельно. В этом смысле, наши решения, формирование взглядов и вынесение суждений очень зависят от того, что думают другие. Иллинг: В этом, очевидно, есть опасности, верно? Сломан: Одна из опасностей в том, что я считаю, что понимаю, потому что люди вокруг меня считают, что они понимают, и все вокруг считают, что понимают, потому что все вокруг них считают, что понимают, и оказывается, что у всех нас есть устойчивое ощущение понимания, хотя на самом деле никто не понимает, о чем идет речь. Иллинг: Я пытаюсь думать обо всем этом, примеряясь к нашим политическим обстоятельствам. Большинство из нас понимают не так много, как считают, но тем не менее непоколебимо уверены по поводу множества вопросов. Так что когда мы спорим о политике, о чем мы спорим на самом деле? Мы спорим для того, чтобы достичь истины или чтобы сохранить наше чувство правоты? Сломан: Не уверен, что есть четкое различие между желанием достичь истины и желанием сохранить чувство правоты. В политической сфере, как и в большинстве других, где мы не можем просто увидеть или услышать правду, мы полагаемся на социальный консенсус. Так что суть спора заключается в попытке убедить других, пытаясь убедить себя. По сути, победа в споре определяет нашу убежденность в чем-либо. Конечно, мы стремимся сохранить чувство собственной правоты, но по другому и быть не может. Если бы было иначе, мы бы начинали заново каждый раз, когда возникает проблема — предыдущие споры нам бы ни за что не пригодились. Тем не менее, в этом люди расходятся. У каждого есть потребность быть правым, а это значит, что мы хотим, чтобы окружающие считали, что мы правы, и этого легко достичь, говоря то же, что говорят окружающие. И способные люди обычно лучше других умеют интерпретировать новые факты согласно заранее выработанным мнениям их окружения. Но некоторые люди стараются подняться над толпой: независимо оценивают утверждения, проверяют на честность утверждения других и следуют за фактами туда, куда они на самом деле ведут. Действительно, многих людей обучают поступать именно так: ученых, судей, следователей-криминалистов, врачей и так далее. Это не значит, что они всегда поступают так (а они так поступают не всегда), но ожидается, что они будут стараться. Мне нравится жить в сообществах, где в первую очередь стараются достичь истин, даже если они идут вразрез с социальными нормами. Это значит жить в постоянном напряжении, но это стоит того. Иллинг: Этот феномен, «иллюзия глубокого знания», применим равно и к левым, и к правым. Это не партийная проблема; это проблема человеческая. Сломан: Именно так, и наши данные ясно это показывают. Иллинг: А как вы собираете эти данные? Какие эксперименты вы ставите, чтобы «вытащить наружу» наши склонности? Сломан: Я провожу эксперименты в лаборатории и через интернет. Мы с коллегами пытаемся выделить репрезентативные группы американцев, а после задаем им вопросы, в основном, абстрактные. В случае с политическими концепциями, мы предлагаем людей оценить их отношение и понимание того или иного подхода, затем просим объяснить эту концепцию (что она собой представляет и к каким последствиям может привести), и затем испытуемые вновь оценивают свое отношение и понимание. Мы обнаружили, что попытки объяснить ослабляют ощущение понимания, а также, в среднем, делают отношение менее радикальным. Иллинг: Разве непременно плохо то, что наше знание полагается по большей части на знание других людей? Разве это не ответ на проблему нашей пропускной способности? Мы можем самостоятельно узнать и научиться только чему-то определенному, поэтому, похоже, у нас нет иного выбора, кроме как действовать подобным образом. Сломан: Я думаю, это необходимо. У нас нет другого выбора. Не может быть так, чтобы один человек управился со всем на свете, поэтому мы должны полагаться на других людей. В нашем случае это абсолютно рациональное решение. Однако, нам не обязательно жить в иллюзии. Если мы не понимаем чего-то, мы не должны думать, что понимаем. Но я чувствую, что некоторым людям необходимо верить в собственное понимание, чтобы выжить. Проблема в том, что наши убеждения слишком часто поддерживают совершенно несправедливые идеи и установки. Иллинг: На мой взгляд, здесь мы заходим на проблемную территорию. Невежество и уверенность — гремучая смесь. Если уверенность людей уравнивается с их невежеством, не существует способа их побороть. Сломан: Совершенно верно. Это очень опасная разновидность высокомерия. И наш президент — лучший тому пример. Однако, мы должны подумать о сообществе, которое сделало существование этой администрации возможным. Я ненавижу слушать вранье Трампа, но еще сильнее меня раздражает то, что 44 процента населения США доверяют его словам больше, чем крупнейшим медиа. Это сводит меня с ума, потому что именно это и дает ему силу. [Примечание автора: согласно последнему опросу Quinnipiac, 37 процентов американцев доверяют словам Трампа больше, чем СМИ] Иллинг: Что же, именно поэтому преобладание «ложных новостей» и «альтернативных фактов» настолько губительно. Сломан: Разумеется. И беспокоят меня не только «правые», как вы предположили, но и «левые». Иллинг: Существуют ли какие-либо свидетельства того, что ситуация с аргументацией улучшается? Удается ли нам постепенно преодолевать наши когнитивные искажения? Сломан: Мой сегодняшний ответ совершенно отличается от того, что я бы сказал восемь месяцев назад. Иллинг: Полагаю, вы считаете что интернет и распад нашей медиа-среды только ухудшает положение? Сломан: Очевидно, что мы никогда не замыкались в своем окружении так сильно, как сейчас. Я был шокирован тем, насколько мало я знаю о половине населения страны. Я совершенно неспособен понять их образ мысли. И в этом плане ничего не изменилось. Несмотря на то что я прикладываю усилия, проблема в том, что все вокруг меня имеют взгляды, совпадающие с моими собственными, но я уверен, что, например, люди из города Гранд-Рапидс штата Мичиган видят положение дел иначе. Но я не общаюсь с этими людьми. Интернет только ухудшает ситуацию в том смысле, что с его помощью мы можем объединиться в онлайн-сообщества единомышленников. И факт того, что новостная повестка становится все более индивидуализированной очень сильно ухудшает положение. Таким образом, даже если я хочу понять, что видит другая сторона, Google непрерывно пичкает меня тем, что я хочу видеть сам. И это плохо для всех. Иллинг: Есть ли у вас какие-нибудь идеи практического разрешения этой проблемы? Как мы можем развивать самосознание и бороться с предвзятостью мышления? Как искать более разумные сообщества? Сломан: Мыслящие люди менее подвержены иллюзиям. Есть некоторые простые вопросы, которыми можно это проверить. Например: Сколько животных каждого вида Моисей привел на ковчег? Большинство скажет, что каждой твари по паре, но мыслящий человек скажет, что нисколько. (Ведь ковчег строил Ной, а не Моисей.) Дело в том, что нужно не только прийти к некому выводу, но и подтвердить его. Многие сообщества поддерживают такой подход (например, ученые, судебные, медицинские и другие). Нужно чтобы один задал вопрос «Ты уверен?», а остальных волновало объяснение. Всякому обществу следовало бы принимать такие нормы. Проблема, однако, в том, что существует стремление угодить людям, говоря им то, что они хотят слышать, добиться того, чтобы все были согласны. Это одно из важнейших оснований для восприятия себя как личности. В этом и проблема. Мои коллеги и я изучаем, не помогут ли попытки сместить суть разговоров с того, что люди ценят, на последствия их действий, сделать дискурс более открытым. Когда речь идет о последствиях, приходится говорить о том, что на самом деле происходит. А это сразу отвлекает людей от привычной сосредоточенности на собственных чувствах и мыслях. Автор: Шон Иллинг. Оригинал: Vox. Перевели: Денис Чуйко и Илья Силаев. Редактировал: Кирилл Казаков.

«Мы разучились удивляться каждому дню…»

Юрий Борисович Норштейн — советский и российский художник-мультипликатор, режиссёр мультипликационного кино. Народный артист РФ. Лауреат Государственной премии СССР. Большую часть работ создал, работая на студии «Союзмультфильм». С 1961 по 1973 год Юрий Норштейн в качестве мультипликатора участвовал в создании мультфильмов, среди которых много таких, на которых выросло не одно поколение: "Левша", "Как один мужик двух генералов прокормил", "Каникулы Бонифация", "Осторожно, щука!", "Жадный Кузя", "Лошарик", "Варежка", "Чебурашка", "Аврора". В 1975 году вышел фильм Норштейна, принесший ему заслуженную мировую славу и ставший не только визитной карточкой своего создателя, но и символом всей анимации — "Ёжик в тумане". Мультфильм был поставлен по одноименной сказке Сергея Козлова, которую ее автор переработал в сценарий. Ниже приведены тонкие, мудрые цитаты великого художника-мультипликатора. «Мы постепенно приучаем сознание к тому, что только эффектные ситуации, супердействия могут называться подлинными, а вовсе не те прозаические дела, которые только, действительно, и могут уменьшить страх перед жизнью и ее реальными потрясениями. Нуждаясь в эффектах, мы устраняем из сознания сам интерес к простоте. Можно ли представить Фолкнера, гарцующего на парадной лестнице? Да он почти никогда и не выезжал из своего местечка, кроме как для получения Нобелевской премии. Мы разучились удивляться каждому дню, поэтому снова и снова требуем от искусства все более острые блюда...» «Пустое сердце бьется ровно. Нужно повышать уровень задач. Нужно попасть в критические условия. И тогда возможны открытия». «Казалось бы, мы на пороге счастья. Но компьютер есть, а счас­тья все нет, если перефразировать Ильфа и Петрова. Вместе с освобож­дением от усилий по разработке движения произошло освобождение от интеллектуального и художественного напряжения». «Только в войне с мучительной невозможнос­тью выйти за пределы себя происходит что-то важное». «Помните, какой длины были дни в детстве? Каждый день стоял сам по себе, сегодняшнее исполнялось сегодня, а для завтрашнего счастья отводился завтрашний день…» «Мы искривили понятие счастья. Счастья и нет, как такового. Есть лишь проблески, мгновения, которые потом окрашивают нашу ежедневную жизнь — это и лица родных, и дружеская попойка, и сердцебиение при ожидании встречи, и шелест воды по камням, и птичьи следы на свежем снегу, и заходы и восходы солнца, и туманы… Счастье — это умение ценить самую малость…» «Само ожидание, трепет душевный в период ожидания, мне кажется, это и есть поэзия, по-настоящему. Это не важно, что ты стихи не напишешь, важно, чтоб трепет был».

Сострадание — путь к истине

Когда мы сочувствуем ближнему, мы позволяем себе встать на его место и прочувствовать его эмоции. Так называемая эмпатия раздвигает границы нашего эгоцентризма, расширяет чувство реальности и помогает понять тот или иной жизненно важный вопрос с разных точек зрения. Если, например, женщина и мужчина в паре умеют сопереживать друг другу, они смогут прийти к более осмысленному пониманию слабых и сильных сторон друг друга. Если же люди ссорятся, то, возможно, следует найти компромисс, который бы устроил каждого и ответил на его потребности. Однако сопереживание и сострадание могут привести к предвзятому отношению. Всё из-за того, что мы склонны отождествлять себя с теми, кто похож на нас. Затем мы принимаем одну сторону в споре, игнорируя перспективы развития другой стороны. Такая ситуация может произойти как глобально (например, в политике), так и локально (например, в воспитании детей), где мы противопоставляем себя другим ради тех людей, кому мы больше всего сопереживаем. Такая с виду невинная ситуация может привести, например, к несправедливой политике, представители которой дают привилегии одним и игнорируют права других. Иногда так сложно найти общий язык с некоторыми людьми. Но эмпатия как раз и учит нас встать на место ближнего, чтобы понять, почему его доводы так важны для него, и спокойно привести свои аргументы. Но мы так увязли в защите собственной точки зрения, что не подпускаем к себе альтернативных. Практически каждый человек может вспомнить в своей жизни друзей, постепенно или же сразу отдаляющихся друг от друга, потому что они с искренними добротой и великодушием сопереживали совершенно не похожим на них людям. Один из этих друзей может сопереживать рабочему классу, который долгое время страдал от технологического прогресса, глобализации, наркомании и измены со стороны корпоративных владельцев и представителей власти. Другой же друг может сочувствовать положению людей другого цвета кожи, которые страдают от наследия страшного рабства и расизма, существующего, к сожалению, по сей день. В Махаянском буддизме призвание человека состоит в том, чтобы не сдерживать чувство сопереживания и раздвигать границы своего разума, чтобы познать все человеческие проблемы. Авалокитешвара — это бодхисаттва, то есть существо (или человек), принявшее решение стать буддой для блага всех существ. Бодхисаттва является воплощением бесконечного сострадания и слышит плач не только конкретных существ, но и всего живого мира. Последователи буддизма призывают всех людей открыть своё сердце, чтобы услышать все горести мира. Но это невероятный вызов самому себе, так как сейчас существует тенденция сопереживать лишь тем, кто близок нам по духу, и держаться подальше от остальных. Скорее всего, причина закрытости кроется в наших страхах. Мы очень боимся отказаться от своих ценностей и мировоззрения. Но такого не случится. Сострадание ко всем существам не лишает нас способности распознавать для себя добро и зло. Конечно, можно отойти в сторону во имя невредимости себе. Но также можно защищать права тех, что страдает от высшей степени несправедливости. Сострадание открывает перед нами двери в мир ближнего. Оно смягчает наши сердца и мотивирует принимать и даже любить тех, с кем наши точки зрения расходятся. Если мы согласимся с позицией Сократа («Я знаю то, что ничего не знаю»), то начнём слушать и слышать ближнего и научимся понимать мотивы людей, с которыми не согласны. И, вполне вероятно, мы сможем найти способы понимать и принимать всех людей. Изредка это игра по нулям, потому что на нас давит политика с её жёсткими правилами и ограничениями. Но иногда игра стоит свеч, и можно защищать ущемлённые права людей. Истинное сопереживание ближнему — задача не из простых. Порой это очень трудно — сочувствовать тому, с кем вы не в силах согласиться и находиться рядом. Арно Михаэлис одно время был руководителем одной из самых масштабных групп, пропагандирующих превосходство белых людей. Михаэлис говорил, что когда его называли расистом, его отвращение к людям с другим цветом кожи только возрастало. Противоборствующие стороны из раза в раз терпели с ним неудачу, однако, когда Арно столкнулся лицом к лицу с состраданием, он резко изменился. «Однажды в одной забегаловке меня поприветствовала темнокожая женщина, — говорит он. — Она стояла за кассой и улыбалась так лучезарно, как солнце. Когда она заметила тату на моём пальце с изображением свастики, она просто сказала: «Я знаю, что это не то, кем ты являешься». Неожиданно в тот момент Михаэлис назвал себя «бессильным перед сопереживанием». В 2011 году он присоединился к группе «Жизнь после ненависти», мотивирующей всех людей избавиться от гнусных стереотипов о превосходстве конкретной человеческой расы. Сострадание ближнему не означает, что следует отказаться от идеи о «чёрных» и «белых» полосах в жизни. На самом деле мы можем даже не сопереживать. Каждого из нас настигают времена, когда важно постоять за себя и за тех, кого мы любим. Логично, что мы не должны забывать о себе. Но когда необходимо и возможно, лучше поддержать человека в случае беды или выслушать его и предложить рассмотреть вашу точку зрения в случае несогласия. Корень слова heal («исцелять») буквально обозначает to make somebody whole («делать кого-то цельным»). Поэтому так важно научиться сопереживать окружающим, особенно когда им это жизненно необходимо. Когда мы делим мир, по существу, на хороших людей и плохих, мы задвигаем шторы. У плохих людей есть мотивы, почему они ведут себя таким образом, ведь они не могли родиться уже обиженными на весь мир, а у хороших людей тоже могут быть свои изъяны. Даже у радикально настроенных людей есть сердце, как в истории с Арно Михаэлисом. Возможно, даже одна искренняя улыбка может спасти человека. По материалам статьи «Empathy and Compassion» Michael Fieleke Перевод: Юлия Стржельбицкая

Известные люди, чей гений был оценен только после их смерти

Их имена сейчас известны каждому, но популярность пришла слишком поздно. Сергей Довлатов Рассказы Сергея Довлатова в нашей стране не печатали, поэтому он перебрался в Америку, где его дела пошли вверх. Но все же писатель мечтал о признании на родине. Он умер 24 августа 1990 года, а через пять дней сборник его рассказов был отдан в набор в России. Винсент Ван Гог Имя знаменитого художника на слуху уже более 100 лет. Но Ван Гог успел продать при жизни всего 14 картин. Он был хорошо известен в кругу коллег, только после смерти слава о нем распространилась по всему миру. В этом помогли мемориальные выставки. Всего за свою жизнь Ван Гог успел создать более 2000 картин, 860 из них написаны маслом. Эмили Дикинсон Скромная девушка Эмили за свою жизнь издала очень мало стихов. После того, как она умерла, ее сестра Лавиния нашла 1800 стихотворений, написанных Эмили. Близкие люди знали, что она пишет стихи, но не знали, в каком количестве. Лавиния решилась и опубликовала первый сборник через 4 года после смерти сестры, но стихи подверглись серьезной редактуре. Только спустя почти 60 лет стихотворения Эмили выпустили неотредактированными. Поэтесса умерла в 1886 году. Она была признана одним из величайших американских поэтов во второй половине прошлого века. Франц Кафка Кафка не узнал, что такое популярность. Он опубликовал лишь несколько сборников рассказов, которые не привлекли особого внимания. Умирая от туберкулеза, Франц просил своего друга сжечь написанные им произведения. Благодаря тому, что Макс Брод не послушал Франца, главные его романы увидели свет. Эдгар Аллан По При жизни Эдгара По знали преимущественно как критика. Его литературные работы не получали большой популярности, после публикации в газетах их яро осуждали критики. Стиль автора был необычен для того времени, но Эдгар По верил, что вскоре его ждет успех. Он умер при странных обстоятельствах, до сих пор ведутся споры по поводу того, что именно привело к смерти. Неутомимый соперник американского писателя Руфус Грисуолд пытался очернить его имя, но это привело к противоположному эффекту — люди начали читать Эдгара По. Грегор Иоганн Мендель Ученый обнаружил закономерности наследования моногенных признаков, что явилось результатом его многолетней работы в монастырском саду. Мендель ставил опыты на горохе, результаты своих исследований он оформил в качестве доклада, который разослал известным исследователям в сфере ботаники. Его труды не заинтересовали ученых, и только в начале прошлого века, по прошествии более ста лет со смерти ученого, они были оценены по достоинству. Выведенные Менделем закономерности стали называться в его честь. Галилео Галилей Сложно быть просвещенным человеком в XII веке. Итальянский физик, механик и астроном Галилео Галилей считается основателем экспериментальной и теоретической физики, а также создателем первого телескопа. Узнав о том, что ученые сконструировали зрительную трубу, он решил создать телескоп, при помощи которого нашел горы на Луне. Открытия Галилея часто подвергались критике, особенно со стороны религиозных людей. Хотя сочинения Галилео принесли ему славу, конфликты на религиозной почве не позволили в полной мере раскрыться его гению, последние годы жизни ученый провел в заточении. Только в конце XX века по инициативе Папы Римского начала работу комиссия по реабилитации Галилео Галилея. В 1992 году было официально признано, что в 1633 году инквизиция совершила ошибку, заставив ученого отречься от своих принципов. Альфред Лотар Вегенер Альфред Вегенер, вернувшись из экспедиции в Гренландию, начал разрабатывать теорию о дрейфе континентов. Подобные предположения строили и раньше, но никому еще не удавалось сформировать из них четкую гипотезу. Ученый же нашел множество доказательств, указывающих на истинность теории, однако его коллег это не убедило. Вегенер умер в 1930 году, только к концу 60-х его теория была принята. Эмили Бронте Эмили была старшей сестрой Шарлотты Бронте, подарившей миру «Джейн Эйр». Книга, написанная Эмили, не менее известна — из-под ее пера вышел роман «Грозовой перевал». Произведение, которое издали незадолго до смерти Эмили, потерялось на фоне ошеломительного успеха «Джейн Эйр». Роман Эмили Бронте получил признание вскоре после ее смерти, когда шумиха вокруг книг двух ее сестер немного поутихла, а заинтересованные читатели решили удостоить внимания произведение старшей из сестер Бронте. Омар Хайям Современники знали Омара Хайяма как выдающегося ученого. Его четверостишия стали пользоваться популярностью в начале XX века, когда их переводом занялся Эдвард Фицджеральд, что побудило многих исследователей также вспомнить про великие научные труды персидского философа, ведь их уже к этому времени успели забыть. Стиг Ларссон Писатель умер от сердечного приступа в 2004 году. В это время уже был заключен договор на издание трилогии «Миллениум», но Ларссон не успел увидеть, какой триумф ожидает его произведения. Романы, повествующие о жизни хакера Лисбет Саландер и журналиста Микаэля Блумквиста, сейчас переведены на 10 языков мира и экранизированы. Ник Дрэйк В 20 лет Ник подписал контракт с крупной звукозаписывающей компанией, после чего было выпущено два альбома, их так и не раскупили при жизни Дрэйка. Отсутствие популярности связывают с тем фактом, что музыкант не соглашался на концерты и интервью. Записав свой третий альбом, Дрэйк умер от передозировки антидепрессантами в 1974 году. На тот момент ему исполнилось только 26 лет. В 80-е годы известность его сильно возросла. Этому способствовал фанат Дрэйка, который стал всячески продвигать его музыку, кроме того, многие знаменитые музыканты начали признавать, что испытывали на себе влияние музыки Ника. В 2000-е годы его треки наконец-то попали в музыкальные чарты. Песни Ника Дрэйка использовались в качестве саундтреков к фильмам «Интуиция», «Дом у озера», «С тобой и без тебя» и других.

Как полюбить оперу и не возненавидеть искусство

Если драматический театр зачастую кажется большинству людей чем-то приемлемым и вполне простым для восприятия, то к опере относятся с опаской и недоверием, как к «сложному» искусству. Сегодня это уже далеко не удел избранной аудитории, но все-таки опера требует от зрителя определенной степени осведомленности. Если вы не хотите испортить музыкальный вкус, следует однозначно начинать с проверенных классических произведений. В этой статье вы узнаете о том, как полюбить оперу и начать ходить на представления в оперный театр. Особенности восприятия оперы На первый взгляд кажется, что полюбить драматический театр легко: сначала можно рассматривать театральные представления как фильм в кинотеатре или по телевизору. Осознание того, в чем заключаются различия, приходит несколько позже, главное — доверять собственной интуиции. Почему с оперой ситуация обстоит иначе? Она окружена своеобразным ореолом элитарности, связанным с классической музыкой, для понимания которой приходится прилагать определенные усилия. То, что под такое музыкальное сопровождение могут петь, вызывает исключительно недоумение и негативные эмоции. Кроме того, опера предполагает исполнение на иностранном языке или таком «оперном» языке, когда даже понятная речь сливается в какую-то кашу. Остальных раздражает и тот факт, что сюжеты оперы довольно пафосные и однообразные, предполагают движение событий по «канону»: комедийному с так называемым «хэппи эндом» или трагическому с гибелью главных героев. Учитывая эти факты, сложно заставить себя заплатить за билет и просидеть в театральном зале, где будут находиться зрители в одежде а-ля «школьные учителя» с невозмутимым видом, приблизительно два-три часа. Так как полюбить оперу? На самом деле, все довольно просто, даже если у вас нет музыкального образования и познаний в сфере классической музыки. Что является основой для обыкновенного зрителя на театральном представлении? Это эмоции, которые вызывает действо. У оперы есть свои инструменты, которые при верном использовании и грамотном прослушивании способны вызывать сильные эмоции. Последние передаются здесь посредством музыки и голоса. Не стоит зацикливаться на каких-либо теоретических аспектах, достаточно почувствовать эмоциональное содержание любого представления, которое доносится с помощью голоса и музыкального сопровождения, и не более того. На какие произведения обратить внимание В современном мире оперный жанр не теряет своей актуальности, к нему обращаются и рассматривают, как перспективное направление и композиторы, и их заказчики: фестивальные платформы и театры. Однако, доля новых музыкальных произведений достаточно небольшая, если сравнивать ее с популярными классическими операми. Перечень так называемой «классики» стабильно расширяется. Сегодня происходит «переоткрытие» барочной оперы, возрастает заинтересованность произведениями французских композиторов и оперным репертуаром начала прошлого столетия. В целом традиционный список названий не такой и большой: примерно двадцать-двадцать пять опер. Почти для всех стран это один и тот же перечень с некоторыми коррективами, которые могут быть связаны с локальными предпочтениями. Если сократить список хотя бы до десяти опер, то это точно будут «Риголетто» и «Травиата» Джузеппе Верди, «Тоска» и «Богема» Джакомо Пуччини, «Дон Жуан» и «Свадьба Фигаро» Вольфганга Амадея Моцарта, «Кармен» Жоржа Бизе... Где слушать оперные произведения Разумеется, сегодня можно без проблем отыскать практически любую запись оперы в аудио или даже видео формате в сети, но уверяем, что это не сможет заменить впечатлений от живой постановки. Получить общее представление о спектакле еще до покупки билета (чтобы решить, приобретать его или нет) можно также без затруднений: даже наиболее провинциальные небольшие театры на своих сайтах размещают фотографии, аудио отрывки или трейлеры, интервью с постановщиками и певцами, авторами (последнее — если речь идет о современных операх). Далее вопрос заключается уже во вкусовых предпочтениях и везении зрителя. Даже в провинции можно увидеть качественную оперную постановку, а в крупном городе, наоборот, есть вероятность столкнуться с претенциозным бессмысленным спектаклем. Громкие имена певцов далеко не всегда могут гарантировать положительные впечатления, а новаторские методы постановщиков не всегда воспринимаются лучше, чем традиционные версии. Как одеться и когда аплодировать Времена вечерних платьев, манто из норки и смокингов в обязательном порядке уже давно в прошлом. Надевать что-то настолько вычурное следует разве что на премьерных представлениях в наиболее крупных и престижных театрах мира. Лучшим вариантом будет одежда в стиле смарт кэжуал, причем чем дальше от партера ваше место, тем менее обязательным является наличие парадного костюма и галстука. Иногда зрителей на представлении заботит вопрос, когда стоит аплодировать. Рекомендуем довериться большинству — среди зрителей всегда есть определенная доля знатоков и профи. После того, как заканчиваются увертюра, дуэт или ария, исполнителей вознаграждают аплодисментами. Не нужно аплодировать как бы «сверху» музыки, если она все еще звучит — но иногда могут быть и исключения, если отсутствует пауза для аплодисментов. Оркестру и дирижеру обычно нужно выразить почтение овациями перед последним актом представления, когда свет направляют на оркестровую яму. Следуя этим простым рекомендациям, будет гораздо легче привыкнуть к опере и даже начать ходить на представления в оперном театре. Главное — расслабиться и постараться прочувствовать мелодию, уловить настроение и не ограничивать себя стереотипами и предрассудками. Автор: Инесса Борцова